Анна Малышева – Посланница судьбы (страница 39)

Так как атлет всегда молчал, что бы ему и при нем ни говорили, Иеффай за время их совместных странствий сделался чрезмерно болтлив. Тишины он не любил.

– Ты меня спросишь, почему я не взял у нее денег? Да еще в такой ненастный день, когда мы рискуем своим здоровьем и когда нам от публики вряд ли много перепадет? На это я тебе отвечу, брат Геракл, что…

В этот миг Иеффай впервые за все время своего монолога взглянул на Геракла и обнаружил, что тот застыл, как в столбняке, глядя вслед удаляющейся незнакомке, чей серый плащ мелькал в самом конце переулка. А если бы он взглянул на своего партнера раньше, во время беседы с мнимой служанкой, то имел бы возможность наблюдать, как равнодушный к любым проявлениям внешнего мира атлет смотрел на незнакомку с выражением самого инфернального ужаса на лице.

– Тебе так понравилась эта служанка? – осторожно поинтересовался карлик, проследив за взглядом атлета. – Она и вправду красива, хоть уже и не девчонка. Но ты, брат Геракл, не забывай, что мы пришли сюда не с барышнями знакомиться, а зарабатывать на хлеб насущный…

Геракл, никак не комментируя это замечание, встал с ящика с гирями и размашисто зашагал в ту сторону, где мелькнул за поворотом переулка плащ незнакомки.

– Эй, куда?! – в панике закричал Иеффай. – А ящик?! Что за шарлатанство?! Мне же не поднять этот ящик!

Но атлет уже исчез из вида.

– Ай, сумасшедший! – в отчаянии всплеснул руками карлик. – Как ты, глупый Иеффай, можешь теперь говорить, что разбираешься в людях?! Ты думал, это скала, кремень… Надежный товарищ! А он оказался сухой соломой – упала на него искра, и он ф-фу! Вспыхнул и сгорел!

Зонтик и скрипка, словно сочувствуя его горю, внезапно перестали сопротивляться, и Иеффай собрал их, наконец, воедино. Встав на ящик с гирями, чтобы быть заметнее в толпе, карлик начал играть грустную еврейскую мелодию. Было что-то сказочное в маленькой фигурке Арлекина, стоявшего на ящике, украшенном наивными аппликациями, в резких и жалобных звуках скрипки, словно негодующей вместе со своим владельцем на покинувшего их великана. В стоявшую рядом шляпу, куда до этого сыпались только капли дождя, начали падать мелкие монеты.

Фрол Матвеевич ничуть не удивился тому, что его спрашивает о Глебе незнакомая женщина. Слух о том, что в доме булочника снимает комнату молодой доктор из Парижа, который лечит холерных, быстро распространился по всему околотку, не без помощи тетушек-приживалок, обитавших под кровом Дерябина.

– Здесь он живет, здесь, – ободрил булочник Елену, – да только Глеб Ильич очень занят, не знаю, когда и ждать его! Тут ведь беда случилась неподалеку, у Белозерских, в том доме, что у Яузских ворот. Холерой заболел родной брат Глеба Ильича…

– Вот как… – виконтесса, пораженная известием, растерянно вертела в руках перчатки.

– Если у вас дело срочное, я отпущу сына, пусть проводит вас, – предложил пекарь, видя замешательство гостьи.

– Нет, не стоит… – пробормотала она. – Я знаю, где этот дом…

«Явиться туда просительницей, когда я хотела вернуться в этот дом победительницей, полностью разорив дядю? Просить о помощи как о милости? Пусть не самого дядю, но его сына… Что из того – ведь он тоже Белозерский, да и потом, судя по всему, позабыл о своих планах мести! Нет, просить невозможно! Немыслимо, после всего, что я вынесла… Но как же быть с Майтрейи?» Она терзала перчатки, вовсе не вязавшиеся с ее скромным нарядом, – ажурные, из тончайшей саксонской кожи. «Эта маленькая дурочка возомнила, что умирает от любви к моему кузену! Она так впечатлительна, что, чего доброго… Я не могу вернуться ни с чем и посмотреть в ее глаза!»

Она взглянула на Дерябина, почтительно ожидавшего ее слов. Проницательного пекаря не обманул ее костюм, и дело было даже не в перчатках, которые горничная из богатого дома могла получить в подарок от госпожи, купить или попросту украсть. Руки, терзавшие перчатки, были слишком миниатюрны и белы и безнадежно разоблачали весь маскарад.

– Мне кажется неудобным беспокоить доктора, когда он занят больным братом, – обратилась она к пекарю. – Но, если это возможно, передайте ему записку. Дело очень важное и касается его лично…

…Через несколько минут сынишка пекаря бежал к дому князя Белозерского со спрятанной в картузе запиской. Кроме адреса, в ней была всего одна фраза: «Майтрейи умирает!»

Чиновник Третьего отделения Дмитрий Антонович Савельев нанес визит Илье Романовичу в самый неподходящий момент. Князь был убит горем. Любимый сын Борис находился в критическом состоянии, уже сутки корчился от боли и был бледен, как покойник. Надежд на молодого доктора, которого вчера привез Архип, князь не возлагал никаких. Белозерский думал увидеть маститого профессора, солидного, убеленного сединами старца. Вместо этого перед ним оказался тощий, бледный мальчишка с угрюмым выражением лица, в старом потертом сюртуке. Князь ни слова не сказал врачу, чей вид немедленно вызвал у него недоверие и неприязнь, а только в сердцах махнул рукой и ушел к себе в кабинет. «Старик совсем спятил! Мозги, видать, уже высохли! – честил он про себя Архипа. – Схватил и привез какого-то молокососа! Небось, студента еще, а не настоящего врача… А где настоящего-то взять в такую проклятую пору?! Пропал мой Борис!»

– Никого не принимать! – приказал он Иллариону, который с этого момента один имел доступ в княжеский кабинет. Илларион с наслаждением вспоминал былые времена своей службы у Белозерского и успешно играл роль лютого цепного пса, как и семнадцать лет назад. Он помыкал всеми слугами, распоряжался ими полновластно, а строптивым не стеснялся дать в зубы, чтобы знали свое место. Даже всевластная Изольда Тихоновна утратила, казалось, свое прежнее влияние на князя. Белозерский все еще был зол на нее после стычки у постели больного сына, а экономка затаила обиду.

– Никого видеть не желаю, слышишь?! – рычал князь Иллариону. – Всех гони к чертовой матери, даже не докладывай мне ни о ком!

Однако чиновнику Третьего отделения Собственной Его Величества Канцелярии Илья Романович никак не мог отказать в приеме. Как он ни был угнетен духом, этот визит его обеспокоил.

– Я пришел к вам по стародавнему делу, – начал с места в карьер Савельев, не видевший смысла церемониться. – Надеюсь, подробности его свежи в вашей памяти, князь! А именно, в мае тринадцатого года вы возвращались с бала-маскарада, данного матушкой-императрицей Марией Федоровной… Царство ей Небесное! – Дмитрий Антонович перекрестился. – Вы ехали в одной карете с графом Обольяниновым и неким бароном Гольцем. Вы подтверждаете это?

При упоминании о том злосчастном бале в Павловске Белозерский невольно переменился в лице. Впрочем, он тут же попытался надеть маску светской непринужденности и с кривоватой улыбкой ответил:

– Вы, сударь, чересчур высокого мнения о моей памяти… Неужто вы в самом деле полагаете, что я способен упомнить, когда и с кем возвращался с бала много лет назад? Я не сочту и всех балов, на которые был зван!

– Ну, тот бал вы должны были запомнить навсегда! – невозмутимо заметил Дмитрий Антонович. – Да и спутников ваших вам затруднительно было бы забыть! С графом Обольяниновым вы познакомились на водах в Липецке и попросили его представить вас матушке-императрице. Кстати, для маскарада вы заказали себе костюм Прозерпины в магазине у Тоньяццио. Маска была украшена подвесками из зеленого ограненного стекла… Весьма приметная маска… По вашему лицу я вижу, что вы начинаете припоминать?

Илья Романович сидел весь багровый и часто, тяжело дышал.

– Да, что-то такое действительно припоминаю… – едва выдавил Белозерский. – Маскарад… Ребячество…

– Во время бала вы встретили барона Конрада Гольца, – продолжал статский советник, – от которого скрывались, потому что за вами числился карточный долг в размере двадцати пяти тысяч рублей. С бала вы уехали втроем в карете графа Обольянинова. По дороге из Павловска в Санкт-Петербург барон Гольц был убит и брошен в болото в придорожном лесу… – Дмитрий Антонович сделал паузу, глядя прямо в глаза князю. Тот сидел, почти закрыв глаза, и цвет его лица сохранял все тот же угрожающий апоплексический оттенок.

– Я не понимаю, что за историю вы мне рассказываете… – прохрипел князь. – И к чему вы клоните…

– Я хочу заметить, ваше сиятельство, что именно вам была выгодна смерть вашего кредитора, – Савельев говорил почти мягко. – К тому же граф Обольянинов дал против вас такие показания, что оправдаться вам будет весьма нелегко…

– Обольянинов – мерзавец! Он подлец! – закричал вдруг Илья Романович, вскочив с кресла и замахав кулаками, словно собираясь драться. – Как он посмел меня оговорить?! Да это клевета, он сам и есть убийца! Он! Вы не знаете, с кем имеете дело!..

– Успокойтесь, прошу вас! – Савельев сделал примирительный жест. – Напрасно вы думаете, что я не осведомлен касательно деятельности графа Обольянинова. Он много лет шпионил в пользу Франции…

– Да, он шпион! – задыхался от негодования Илья Романович. – Мерзкий шпион и убийца! И настоящий дьявол! Он требовал, чтобы я стал его подручным, чтобы я, князь Белозерский, наушничал, доносил, читал чужие письма…

– Так расскажите мне все, что касается этого негодяя, а я с ваших слов запишу! Да велите подать бумагу, перо и чернила, я что-то их не замечаю… – И Савельев осмотрел письменный стол князя, где валялась лишь пара неразрезанных книжек романов.