Анна Малышева – Посланница судьбы (страница 41)

– Как сейчас, все стоит перед глазами… – измученный собственным рассказом, князь промокал лоб платком. – Кровь… Хрипы… Господь свидетель – я никого не убивал!

– Охотно верю вам, князь, тем более я вижу вашу готовность содействовать следствию… – кивнул Дмитрий Антонович. – Кстати, о содействии: имеется одна маленькая деталь, которую мне бы хотелось уточнить! А именно: каким образом в кулаке покойника оказалась зажата стеклянная зеленая подвеска с вашей маски Прозерпины? Ведь это улика, скажем так, весьма весомая, несмотря на свою миниатюрность!

Схватившись за виски, князь выдохнул:

– Ах, конечно! Моя маска! Маска лежала у меня на коленях, так как в карете я, понятно, уже ее снял… А так как барон сидел рядом, то в момент нападения машинально ухватил ее и удерживал, пока бился в агонии. Когда все было кончено, я с трудом вырвал маску из его руки! Но я не убивал, клянусь вам честью! Вы говорите, у меня была корысть в том, чтобы барон навсегда исчез… Но поверьте, граф Обольянинов совершил это злодейство, не посоветовавшись со мной! Он решил разом порешить мои прискорбные финансовые дела, избавив меня от старого картежного долга! – заключил Белозерский.

– Зачем же ему потребовалось оказывать вам такую услугу? – резонно усомнился Савельев. – Неужто вы были так дружны?

– Какая там дружба… – князь презрительно оттопырил нижнюю губу. – Да он просто хотел связать меня навсегда этой услугой и сделать из меня шпиона! Ему это было выгоднее, чем мне, поверьте! Что – долг… Долги я всегда платил, вам это скажет любой! Заплатил бы и ему… У меня нет привычки убивать своих кредиторов!

И князь приосанился, на миг обретя прежнее чванливое выражение лица. Савельев смотрел на него выжидательно и невозмутимо:

– Значит, он хотел сделать из вас шпиона? Он вам об этом прямо сказал?

– Разумеется! Однако не сразу, а несколько месяцев спустя, приехав ко мне в Москву…

Илья Романович подробно рассказал и о том визите Обольянинова, не забыв сообщить о своем решительном отказе шпионить, но не упомянув одну немаловажную деталь. Он ни словом не обмолвился о том, что пытался тогда отравить графа, подсыпав яд в настойку травника, и что тот лишь чудом, благодаря стараниям маленького Глеба, не отдал богу душу. Признаваясь государственному чиновнику в своих неизменно горячих патриотических чувствах, Белозерский был очень рад тому, что не пришлось вдаваться в некоторые подробности относительно бала-маскарада в Павловске, на который он так стремился попасть при посредничестве Обольянинова. Между тем Савельев знал, что главной целью поездки князя было опередить Елену, искавшую защиту у матери-императрицы от козней дядюшки. Белозерскому необходимо было очернить племянницу перед Марией Федоровной, исключив всякую возможность высочайшей помощи «этой авантюристке». Однако статский советник решил не смущать своего собеседника. Он дотошно, хотя и слегка неряшливо записал показания князя и на прощание сказал:

– Вполне возможно, вам придется приехать в Санкт-Петербург и там подтвердить ваши слова.

– На Евангелии поклянусь, – сложив ладони и закатив глаза к потолку, пролепетал Илья Романович. – Ни перед Господом не грешен, ни царю не виноват!

Выйдя во двор уже в сумерках, незаметно сгустившихся над Москвой, Дмитрий Антонович повернул за угол особняка, чтобы сесть в ожидавший его наемный экипаж. Там он столкнулся с очень странной процессией, направлявшейся в гостевой флигель усадьбы Белозерских. Возглавлял ее молодой человек, который нес на руках девушку. Та казалась бездыханной. Сумерки не помешали зоркому взгляду Савельева опознать в юноше доктора Роше, а в девушке – индийскую принцессу, блиставшую на балу в Царском Селе, где она танцевала с самим государем-императором. Статский советник был настолько ошеломлен, что не нашелся с вопросом и молча посторонился, уступая дорогу. Юноша на него даже не взглянул, так он был поглощен созерцанием своей драгоценной бесчувственной ноши. За доктором по пятам следовали старый слуга и горничная, одетая не без кокетства и похожая на француженку. Они также едва обратили внимание на уступившего им дорогу господина. Замыкала процессию одиноко идущая дама. Ее осанка и походка показались Савельеву смутно знакомыми, и когда он взглянул даме в лицо, то не удержался от негромкого возгласа:

– Елена Денисовна?! Вот встреча!

– Савельев?! – Елена была изумлена не меньше. – Вы меня напугали… Выскочили из-за угла, как черт из табакерки! Вы всегда возникаете на моем пути не к добру…

– Как знать, – пожал плечами статский советник, – может быть, именно сейчас я оказался в этом месте и в это время вам на благо?

– Прошу вас, не философствуйте, это вам нейдет! – раздраженно воскликнула виконтесса. – То, что мы снова встретились с вами, для меня ничего не значит. Позвольте, я тороплюсь…

Елена намеревалась идти, но Савельев решительно преградил ей дорогу.

– Я удивлен еще тому, что вижу вас здесь, – выделил он последнее слово, – в доме вашего заклятого врага.

Елена взглянула мимо него, сощурившись, и молча, жестом, приказала ему посторониться. Статский советник повиновался, поняв, что никаких объяснений не воспоследует. Он видел, что виконтесса необычайно взволнована, с трудом держит себя в руках, и потому счел за благо больше ей не докучать. И все же, не удержавшись, почти не надеясь получить ответ, окликнул ее:

– Елена Денисовна, еще два слова! Откуда вам известен доктор Роше?

– Как откуда? – обернулась она. – Что же тут удивительного, ведь он мой кузен!

– Простите?! – оторопел статский советник. – Вы хотите сказать, что…

– Он сын князя Белозерского! – Елена скривила губы, вымолвив ненавистное имя, и невольно взглянула на темные окна особняка. – Но сейчас он, прежде всего, врач! Не задерживайте меня, неужели вы не видели больную?!

Савельев молча поклонился, а выпрямившись, уже не увидел перед собой виконтессы – та скрылась за углом, оставив после себя лишь легкий аромат вербены, которым веяло от ее шелкового платья. Статский советник еще несколько минут стоял неподвижно, вдыхая его, и даже когда аромат совсем исчез, продолжал ощущать, что вечерний осенний воздух пахнет весенними цветами.

…Глеб, получив записку кузины об угрожающем состоянии Майтрейи, первым делом позвал Архипа, который уже прочно обосновался в гостевом флигеле. Старик еще накануне заявил князю, что не отойдет от постели Бориса, пока тот не выздоровеет, и потому не станет выполнять никаких других дел. «Да ты кем себя возомнил, пес паршивый?!» – набросился на него с кулаками дворецкий, но был тотчас остановлен окриком хозяина: «Не тронь! Пусть остается при Борисе! Заодно и за лекаришкой этим присмотрит… Сам же его и нашел!» Архип даже не смотрел при этом на Иллариона, которого терпеть не мог с тех давних пор, когда тот служил князю. Отвечать на его ругань он считал ниже своего достоинства.

– Архип, беда! – взволнованно обратился к своему старому слуге доктор. – Представь, на Маросейке заболела одна девушка… – Глеб смущенно умолк, встретив понимающий взгляд слуги. – Я должен ехать туда, немедленно! И должен остаться здесь… И еще больница! Голова кругом… Не знаю, что делать? Я же не могу разрываться между больницей и двумя домами, а больные не смогут ждать… Брата оставить невозможно, но и ее… Оставить нельзя!

– Не догадливы вы, Глеб Ильич! – отмахнулся старик. – Просто-напросто знакомую вашу надобно перевезти сюда же, к нам, в гостевой флигель. Здесь имеется еще одна вполне сносная комнатка. Устроите тут свой госпиталь, куды там вашей больнице!

Глеб сразу понял, о какой комнате говорит слуга. Это была комната в мансарде гостевого флигеля, принадлежавшая когда-то его бабушке и няне Евлампии. Комната пустовала с тех самых пор, как Евлампия с Глебом уехали из Москвы.

Ключи нашлись быстро, но заржавевший замок поддался с трудом. Глеб не сразу решился переступить порог. Здесь все напоминало о Евлампии: иконы, лампада, книги. Только не было знаменитого старинного сундука с мифическим «приданым», на котором спала карлица. Сундук она возила с собой по всему белому свету, хотя никакого жениха себе, конечно, не ждала. То была единственная материальная память о ее прошлом, о родительском доме… Сундук, прежде неразлучный с Евлампией, так и остался стоять в Генуе, в доме графа Обольянинова, откуда няня внезапно исчезла.

В комнате пахло затхлостью, по углам колыхались клочья паутины. Глеб, решившись, наконец, войти, немедленно отворил окно, впустив прохладный осенний воздух, пахнувший дымом костров и яблоками.

– Сейчас же здесь приберут, – пообещал Архип, – и постелю приготовят, самую покойную…

Кровать, изготовленная в допотопные времена, чудом уцелевшая в пожаре двенадцатого года, занимала треть помещения. Кроме нее, маленького столика и стула, в комнате больше ничего не помещалось.

– А если отец узнает? – обеспокоился Глеб.

– Куда ему? Он сюда лет пятнадцать не являлся, – возразил старик.

– Илларион донесет! – сомневался доктор.

– А мы задами пройдем, чтобы ни дворецкий, ни экономка ничего не пронюхали, – подмигнул Архип. – Вся дворня их ненавидит и будет держать язык за зубами. Не боись, Глеб Ильич! Среди живых людей живешь!

В комнате закипела уборка, а Глеб взял извозчика и поспешил на Маросейку по указанному в письме Елены адресу.