Анна Лунёва – Черная изба (страница 75)

Небо уже светлело по краю. Зарема заплатила за бензин и вырулила от колонки на свободную площадку у выезда.

Когда Катя подошла к машине, Марьям застенчиво спросила:

– Сестра, ты не хочешь вперед сесть? Я бы тогда полежала еще…

– Марьям, – одернула ее мать, но Катя кивнула и залезла на переднее сиденье. Почему бы и нет?

Тогучин быстро остался позади, и под колеса легло гладкое полотно трассы. Они ехали назад той же дорогой, которой вчера утром Крыса везла Катю в Лебяжье. Марьям уснула на заднем сиденье, Зарема вела машину молча и очень быстро, как будто боялась куда-то опоздать. Катя бездумно смотрела вперед, на бесконечную черную ленту дороги, зажатую между белых полей.

Холодные пальцы гладят ее разгоряченный лоб, перебирают волосы. Сено колет бока и спину сквозь ткань, непривычный запах щекочет нос, она чихает – и кожу на виске царапает что-то острое.

– Что это?! – Голос срывается на писк, рука беспорядочно шарит у лица, и на ее кисть ложится другая, очень холодная. Узкая, легкая ладонь, длинные жесткие пальцы, выпуклые суставы – и острые загнутые когти на концах.

– Катя, хочешь позвонить маме? – Мягкая ладонь легла ей на плечо, заставляя вздрогнуть и открыть глаза. Машина стояла на светофоре. Зарема усталым, уже знакомым жестом убрала со лба выбившиеся из прически волосы.

– Маме? Ну… – Катя замялась. – Нет, наверное.

– Не хочешь, чтобы волновалась. – Женщина понимающе кивнула. – Но ведь ты вчера не звонила – она, наверное, и так беспокоится.

Катя вздохнула. Стоит ли объяснять Зареме, что про ежедневные звонки она наврала, а мама сейчас вряд ли беспокоится о чем-то, кроме предстоящего Максу поступления?

– Я… я номера не помню, – выдавила она. – Она недавно сменила, он у меня только в телефоне и был…

– Телефон свой уже не найдешь, – вздохнула Зарема. – Светлана его где-нибудь в канаву выбросила, чтобы полиция не нашла.

– Ну… Заработаю, наверное, летом… Или матпомощь…

Катя вдруг с оглушительной ясностью поняла, что вот прямо сейчас ей некуда возвращаться. Ехать обратно в колледж, к Елене Алексеевне и Крысе, которая бросила ее телефон в канаву?

Знала ли директриса о планах своей бабки? Ох, вряд ли. Если бы знала, Крыса не стала бы прятать ее в машине. Господи, что ей стоило тогда просто высунуться, поздороваться, и все пошло бы иначе… И тогда Марьям не спала бы сейчас на заднем сиденье, а лежала бы на соломе в черном доме, тихая и холодная?

– Ты… ты не человек?

– Я дух, человек и птица. Разве ты не знаешь меня?

– Нет! Откуда мне знать, я ведь не отсюда!

– В других местах есть другие.

– У нас нету. – Она решительно мотает головой, и ухо щекочет что-то мягкое – то ли мех, то ли… перья? – У нас не отдают людей на съедение чудовищам!

Катю дернуло вперед на ремне: минивэн резко затормозил, проскользив по обледенелой дороге. Она открыла глаза и тревожно посмотрела на Зарему.

– Ничего, спи, – успокаивающе кивнула та. – Авария впереди, гололед. Гаишники по очереди пропускают. Сейчас объедем – и дальше побежим. Я разбужу, как будем подъезжать.

«Она ведь тоже не спала всю ночь», – подумала Катя. Не спала и блуждала по лесу на морозе. Что, интересно, держит ее на плаву? То, что она спасла одну дочь и торопится забрать вторую? Но Леночке в колледже ничего не угрожает. При всей зловредности Липатовых вряд ли они будут подсылать к ней наемных убийц, тогда почему Зарема так гонит? Что она будет делать в Новосибирске одна с детьми? Вроде бы Леночка упоминала, что у них там какая-то родня, или это со стороны отца… В любом случае ей, Кате, лучше озаботиться собственной судьбой. Если не в колледж, значит – домой? К матери, которая отобрала у нее бабушкино наследство и отдала его Максу?

– Мама, смотри, опять пожарные!

– Вижу, дочка. Да когда уже проедут! Здесь стоим, там стоим! – Зарема потерла виски, глотнула компота из термоса, предложила девочкам. Катя взяла, а Марьям мотнула головой и завертела ручку стеклоподъемника. В салон ворвался морозный воздух и бензиновая вонь, по ушам ударил вой сирен, синие отблески мигалок расцветили слежавшийся снег по сторонам дороги. Марьям высунула голову из окна, провожая взглядом колонну.

– Раз, два, три… шесть… семь! Почему так много? Что-то взорвали?

– Что ты глупости говоришь, – сердито оборвала ее мать. – Что там взрывать? Лес да поле? Просто где-то пожар – элеватор, склад, может быть.

– А вдруг наш лес горит?

– Да и пусть горит этот лес вместе с их поганой деревней. Насмотрелись на него за десять лет! Закрой окно, Марьям. Холодно, слышишь?

В доме холодно, очень холодно, воздух сгустился и звенит, как ледяные колокольчики. Катя – самое горячее, что есть в этом лесу этой ночью. Она видит, как смутно светлеет в чернильной тьме ее кожа, будто даже немного светится изнутри.

Она говорит, все говорит и говорит, вкладывая в свою речь весь этот жар, а темнота молчит и слушает. Катя сбивается, что-то повторяет по несколько раз, что-то забывает добавить и вставляет потом, совсем не к месту. Но она чувствует, что ее поймут.

– …Разве это хорошо, что всех этих девушек заставили сюда прийти?

– Нехорошо.

– Тогда почему ты это не прекратишь?

– Я не могу прекратить то, что делаете вы.

– Ты можешь не приходить.

– Не могу. Это моя суть – связывать между собой ваш мир и мой.

Катя вспоминает ночные слова Леночки и шепотом уточняет:

– Жизнь и смерть?

– Жизнь и жизнь.

– Десять лет жизни, Катя. Нет, одиннадцать. И почти все это время – в страхе.

В окне промелькнул синий указатель, но на такой большой скорости Катя не успела прочитать название. Сколько еще ехать?

– Это муж меня уговорил к своим перебраться, я не хотела, мне нравилось в городе жить. Но там кризис этот пришел, зарплаты нет, продукты дорожают, дети маленькие совсем… А они подъемные пообещали, и работу в школе, и домик бесплатно. Уж как он мне расписывал: и лес там, и речка, и грибы-ягоды, и банька, и воздух чистый. Ну что, поехала я, Катя. Я так себя ненавижу, так ненавижу за то, что согласилась, что сразу не сбежала, как все поняла. Все думала – Аллах убережет. Я не очень-то религиозная, Кать, ты не подумай, но когда вот так столкнешься…

Зарема говорила и говорила, ровным, монотонным голосом, почти без пауз, не отрывая глаз от убегающего под капот полотна дороги. Катя слушала, откинувшись на спинку сиденья и периодически проваливаясь в свои мысли. Ей было неловко каждый раз вскидываться и осознавать, что пропустила часть рассказа, но Зареме, кажется, было все равно, слушает она или нет.

– Сергей и в городе пил, а тут совсем спился. Меня они в сельскую школу работать взяли – это да, хоть какие-то деньги у нас появились. Платили исправно, но не больше, чем в городе, даже поменьше. Зато и парник был, и огородик – хоть дети не голодные. И одежды меньше нужно: кто там смотрит, в чем на грядке возишься? В школу хорошее наденешь, а так… Так и жили. Добра большого не нажили, конечно. Домик-то община нам дала, вот если бы и Сергей работал… Но он лентяй оказался, слабый человек. Когда из спорта ушел, больше не стал работать. Иногда шабашил, на стройке помогал, еду возил из города, технику, если кто покупал. Для этого большую машину брали. Ну, когда покупали, думали, будет много детей, семья большая. А тут уж я поняла, что нельзя нам много детей, этих-то едва содержим. Помогали нам, конечно, но сколько этой помощи? У него родители умерли почти сразу, а сестре брат-алкаш зачем? Не нужен такой…

– Но почему нужна именно я?

– Ты была здесь прошлой зимой. Ты тронула мое сердце. Я это помню.

– Твое сердце?

– Камень.

– Точно подмечено! – В ней поднимается волна злости. – Тогда понятно, как ты можешь так поступать с девушками! Тебе-то что – встаешь и уходишь, а они потом…

– Я не ухожу. Я умираю.

Она осекается, запал гаснет.

– Как – умираешь?

– Каждый год на рассвете я утекаю в землю, становлюсь землей – до самой верхушки лета.

Она молчит, не зная, что сказать. Мысли теснятся в голове, отталкивают друг друга, но первым вылетает странное:

– Это больно?

– Тоскливо. Раз за разом все то же, и никакой надежды.

– Липатовы, – фамилию Зарема произнесла, как выплюнула, – еще до нашего приезда там все в свои руки взяли. Выкупили землю… Домики там у всех были ветхие, они и предложили: мы их у вас покупаем, строим новые, можете и дальше жить по договору соцаренды. Все согласились. А чего не согласиться? Эти лачуги уже совсем ничего не стоили, а так – и деньги какие-никакие, и жилье нормальное. Кто был поумнее – в городе этими деньгами в строительство вложился, кто поглупее – на одежду и ремонт потратили. А потом уже и ехать было некуда, и продавать нечего.

– Все равно это дикость. Если бы те женщины не затащили меня сюда, они бы тебе отдали девочку, которой пятнадцати нет!

– Я бы не взял ее, и они это знают.

– И что бы тогда было?

– То, что есть сейчас. Ты должна была прийти – и пришла.

– Я не собиралась приходить!

– Ты пришла.