Анна Лунёва – Черная изба (страница 74)
Показалось или там просвет? Кровь оглушительно стучала в ушах, в боку кололо. Катя вся взмокла, волосы слиплись потным комом и забились за воротник. Что-то двигалось впереди, в густой предрассветной темноте, ворочалось рывками, пыхтело и всхлипывало. Конечно, это мог быть и медведь или волк, например, но Катя совершенно не чувствовала страха, зная, что нужно бежать прямо и не сворачивать. Она миновала большую корявую ель, проскочила в просвет между двумя чахлыми сосенками и с разбега налетела прямо на Зарину, едва не сбив ее с ног.
– Катя! Ты? – Женщина схватила ее за плечи, близоруко вгляделась и рывком прижала к себе. – Катя, доченька! Выбралась все-таки! А я-то, дура, как тебя подвела, ведь полжизни тут прожила – и заблуди-и-илась!
Она всхлипнула, отпустила Катю, обтерла лицо рукавом – и вдруг напряглась.
– Дочку мою, твою однокурсницу, как зовут?
– Л-леночка? – Катя оторопело таращилась на нее. – А, Ляйсан!
– Точно, – выдохнула Зарина. – Значит, точно ты. Как же ты столько времени в лесу, полураздетая?.. Аллах, как будем выходить! Закружило меня, я и дороги не знаю!
– Я знаю. – Катя в очередной раз поправила сползающий тапок и махнула рукой, указывая Зарине за спину. – Туда. Там дорога.
Они прошли шагов двадцать-тридцать по нетронутому снегу – и деревья расступились, открывая колею грунтовки. Сбоку от дороги, на расчищенном пятачке между соснами, приткнулся потрепанный серый минивэн, выхлопная труба фырчала, плюясь дымом.
Зарина ахнула:
– Так это я все время возле машины ходила! Аллах, Аллах!
Она бросилась туда. Катя поспешила за ней, стараясь не растерять чуни. Зарина рывком отодвинула дверь салона, и оттуда выглянула растрепанная заспанная девочка, знакомая Кате по Леночкиным рисункам.
– Марьям, доченька! – Зарина разрыдалась, держась за дверь.
Марьям всунула ноги в ботинки, выскочила из машины и обняла мать.
– Все хорошо? Это та девушка? – спрашивала она, беспокойно косясь на Катю.
– Да, да, – всхлипывала Зарина. Ее руки беспорядочно елозили по спине дочери, сминая скользкую ткань пуховика. – Садись, садись, Марьям, ехать пора, надо Ляйсан забрать скорее…
– Катя, садись назад! – Зарина уже пришла в себя и сама застегнула дочери ремень безопасности. – Не надо, чтобы тебя видели, если кто-то навстречу поедет. Ты лучше ложись, а как на трассу выедем, там сядешь, пристегнешься тоже. Скоро рассвет, иншалла, доберемся до города затемно… Дочка, да бензина-то почти не осталось! Ты машину грела, да? Нужно на заправку заехать, сколько ж у меня денег-то в кошельке? Катя, переодевайся, я тебе там одеться взяла, ты уж прости, оно тебе все короткое будет…
Под ее неумолчную нервную болтовню Катя влезла в минивэн и задвинула за собой дверь. Места в салоне хватало: за водительским местом был установлен только один ряд кресел. По железному полу перекатывались клочки полиэтилена. За сиденьями стояла большая клетчатая сумка, и в ней на каких-то еще мешках была аккуратно сложена одежда.
Катя расстегнула куртку, скинула мокрую обувь. Стыдливость она потеряла еще вчера в бане – или в лесу, когда ее голую вели по ступенькам в черный дом, – и теперь спокойно подтащила к себе сумку, натянула застиранные черные лосины и тунику до колен, темно-зеленую, бархатистую, с вытертой золотой вышивкой по вороту, подолу и кромке длинных узких рукавов, спрятала мокрые замерзшие ноги в грязно-белые вязаные носки. Ей сразу стало теплее и спокойнее, она свернулась калачиком на сиденьях и затолкала под голову ту же синюю куртку, в которой выбиралась из леса.
Зарина пристегнулась, привычным движением переключила передачу и выехала на дорогу. Она сняла капюшон и платок, и Кате показалось, что в ее уложенной узлом на затылке косе заметно прибавилось седых волос.
– Мам, что же вы так долго, – жаловалась Марьям, гладя Зарину по плечу тонкими смуглыми пальцами. Она была гораздо больше похожа на мать, чем Леночка, и в ней легко можно было угадать примесь восточной крови. – Я чуть с ума не сошла, мам. Ты сказала: час-полтора…
– Заблудились мы немного, доченька. Но теперь все хорошо, теперь все будет хорошо. – Зарина успокаивала дочь, одновременно следя за колеей и время от времени бросая настороженный взгляд в зеркало заднего вида. Дорога была пуста.
– Мам, а папа…
– Не говори мне про него. – Катя по голосу угадала, что женщина поджала губы и сердито свела брови над переносицей. – С того дня, как Ляйсан забрали, он вам не отец! Скажи спасибо, что хоть нас за бутылку не продал.
Марьям замолчала, теребя ремень безопасности. Потом снова нерешительно подала голос:
– Мам, я пить хочу…
– В бардачке бутерброды и термос.
Катю передернуло. Зарина внимательно глянула на нее в зеркало.
– Сейчас не трогай, сначала за мост выедем, а лучше Сергеево проедем – там возьмешь. И Кате дай. Она тебя от страшной смерти спасла и сама еле вырвалась. Сестрой ее назови.
Катя лежала тихо, но сердце колотилось как сумасшедшее. Скорее бы, скорее, пожалуйста…
Когда мост остался позади, Катя наконец выдохнула, осознав, как напряжена была все это время. Марьям, видимо, очень проголодалась, потому что тут же щелкнула крышка бардачка, раздалось шуршание и звяканье.
– Катя, сестра, возьми. – Марьям обернулась и протянула ей бутерброд с сыром. Она говорила почти как Леночка, но если у старшей сестры голос звенел, как перетянутая струна, то у младшей скорее журчал ручейком. – Поешь, пожалуйста, ты же проголодалась…
Катя с удивлением поняла, что девочка права. Пустой со вчерашнего утра желудок отозвался ноющей болью и легкой тошнотой.
– Садись, Катя, не бойся, – сказала Зарина, не отрываясь от дороги. – Тут уже никто тебя не увидит, снег расчистили, мы быстро поедем.
Пожилой фургончик подбрасывало на ухабах. Катя облила платье, пока собиралась с духом, чтоб сделать глоток: ей все время казалось, что ее сразу стошнит. Но в термосе оказался не чай, а какой-то другой горячий напиток из сухофруктов, имбиря и пряностей – вот почему в машине с самого начала так странно пахло. Как Зарина во всем этом кошмаре успела подумать о том, что Катя, наверное, еще долго не сможет пить обычный сладкий черный чай?
– Спасибо, – проговорила она сквозь недожеванный бутерброд. – Спасибо вам большое, Зарина!
– Зарема, – поправила ее женщина. – Говори мне «ты», дочка. Зариной меня только в Лебяжьем звали, бывший муж, тьфу на него три раза, так захотел, чтобы по-русски звучало.
– Зарема, – повторила Катя, – спасибо тебе большое.
На въезде в Тогучин они неожиданно попали в пробку. Длинный хвост машин стоял у железнодорожного переезда. Поезд уже прошел, шлагбаум подняли, но на семафоре продолжал гореть красный. Мать Леночки нервно постукивала пальцами по рулю, косясь на мигающий индикатор уровня бензина, когда завыли сирены и по встречной полосе пронеслось несколько алых пожарных машин.
Марьям возбужденно заерзала на сиденье:
– Мам, где-то пожар?
– Не знаю, – отмахнулась Зарема. – Может быть, лес горит.
Семафор замигал зеленым, машины тронулись. В городе они почти сразу свернули на заправку, Катя снова напялила чуни и куртку и выскочила в туалет. Проходя мимо прилавков с едой, она не могла отвести глаз от пестрых рядов шоколадок, булок и пакетов с чипсами – не верилось, что она правда вышла из этого леса в нормальный мир и прямо сейчас может все это купить…
Вообще-то не может. Карточка и наличные сгорели вместе с курткой.
В туалете она долго плескала в лицо водой, потом вытерлась бумажными полотенцами и впилась взглядом в свое отражение в зеркале над раковиной. Зрачки снова были обычными, и глаза были обычными, и все лицо, в общем-то, выглядело как совершенно обычное Катино лицо. Даже кругов под глазами не было после слез и бессонной ночи – наверное, нужно сказать спасибо бабкиным мазям на травках. Хотя нет, спасибо говорить не хотелось.