Анна Литвинова – Солнце против правил (страница 9)

Дружок учился в десятом классе, тоже любил пошкодить, в магазине то-другое стащить, но при этом учился неплохо, мечтал поступить на химический факультет. Объяснял: «Специальность перспективная. Хоть наркоту бодяжить буду, хоть в фармбизнес пойду».

Борька всегда уважал целеустремленных, да и интересно: друг показывал, как делать самопальные петарды, бодрящий чай готовил — сразу глаза на лоб и энергии через край. Поэтому на приключение все-таки согласился, и в девять вечера — до нового тысячелетия оставалось три часа — встретились в подъезде. Прошли на соседский этаж. Квартира расположена удачно — в дальнем углу. Дверь рядом деревянная, без глазка, а больше ниоткуда не просматривается.

Борька дергался, озирался. Друг вполголоса хихикнул:

— Не ссы!

Уверенно (будущий химик!) натянул латексные перчатки и вставил в замок ключ.

Проскользнули в квартиру. Приятель строил из себя опытного: свет включить не позволил, сначала шторы задернул.

Борис, хотя знал точно: соседи не появятся, все равно тревожился. А друг, наоборот, ликовал:

— Ты посмотри! Как будто нас ждал, стол накрыт!

В гостиной и правда — бутылка хорошего коньяку выставлена, бокалы. Крекеры. Сухофрукты.

— Празднуем? — приятель потянулся наливать.

— Подожди, — остановил Борька. — Помнишь, в новостях показывали? У мужика постоянно дачу грабили, и он на столе водку оставил? С крысиным ядом?

— А ты осторожный, — похвалил друг.

Отвернул у бутылки крышку горлышка, понюхал, пробормотал:

— Херасе. Миндалем пахнет. Понюхай.

— Да. Орешками, — согласился Борис.

— Вот гад! — приятель от возмущения аж осип. — Цианид где-то раскопал! Мы б щас за минуты сдохли!

— Он, видно, догадался, что это мы ключи сперли. И специально ждал нас. С гостинцами, — предположил Борька.

— Что будем делать? — щеки друга вспыхнули румянцем.

— Если бы мы померли, его в тюрьму. На шесть лет. Как того мужика с водкой, — блеснул познаниями Борис. И робко добавил: — Но пока только нас могут в тюрьму. Пошли, а? Не хочу здесь больше оставаться.

— А Новый год?

— Шампанское же приготовили. Давай в парке и выпьем. Как собирались.

— Ладно, — неохотно согласился друг. — Щас. Подожди. Хоть нагажу в квартире его.

Отправился в туалет. Борька нервно ходил по комнате, разглядывал безвкусный и давно устаревший хрусталь в горке. Лучше б обставил сосед квартиру нормально, чем деньги на Таиланд тратить.

Вышли. Заперли дверь. Отправились в парк. Борька хотел по пути выкинуть ключи в мусорку, но почему-то этого не сделал.

Бутылка шампанского хранилась в дупле трухлявого дерева. Достали, откупорили, отпраздновали. Без друзей и девчонок показалось скучновато — но больше никого на самостоятельное празднование родители не отпустили, а бежать никто не решился.

Когда возвращались обратно, рядом притормозила милицейская машина. Борис испугался: будут, что ли, на алкоголь проверять? Но по поводу запаха спиртного ни слова. Отвезли в отделение и там огорошили: кража. Есть свидетели. Предъявите личные вещи.

Ох как он пожалел, что не выбросил ключи! Но все-таки надеялся: отделаться хулиганством, незаконным проникновением в чужую квартиру. Про отравленный коньяк собирался рассказывать.

А из кармана у друга извлекли изрядную пачку долларов.

— Зачем ты их взял? — ахнул Борис.

— В смысле, зачем? — буркнул друг. — Вместе брали, вместе тратить собирались.

— Ты охренел? — его затопила ярость, бросился на приятеля.

Милиционеры растащили.

Так и получилось: только пару часов в новом тысячелетии успел на свободе побыть. И оказался за решеткой.

В камере их было четверо, все постарше, и остальные пацаны на Борькиного друга очень удивлялись:

— На фига он тебя-то сдал? За сговор больше дают.

Сам Борис, когда общался со следователями, все рассказывал честно: что враждовали с соседом давно и когда в его квартиру пришли, собирались просто выпить-похулиганить. В голову прийти не могло, что друг деньги возьмет:

— Он вроде в туалет только ходил.

Следователи разговаривали почти дружелюбно. День примерно на третий дали понять: преступление не тяжкое, с потерпевшим можно примириться, возместить моральный ущерб и дело отправить в архив. Но, ясное дело, не бесплатно.

На отца Борьке плевать, а перед матерью дико было стыдно. И понимал, конечно, что деньги — из беды его вытаскивать — ей придется доставать, папаня ни копейки не даст.

Когда пришла к нему на свидание, плакал, клялся:

— Мам! На работу пойду! Все тебе возмещу!

А она смотрела жалостливо, вздыхала:

— Какой ты у меня еще дурачок маленький…

После Рождества следователь сказал:

— Все на мази. В понедельник домой пойдешь.

Хохотнул, добавил:

— Знатные у тебя получились каникулы.

Но Борька особо не печалился, что праздники за решеткой провел. Люди вокруг оказались очень даже неплохие, опыт интересный. Даже кое с кем подружился. Собирался на зоне новых знакомых поддерживать — если говорить правильно, то «подогревать».

Но в понедельник его не отпустили. Как не выпустили и во вторник. А в среду следователь вызвал и велел мужаться:

— Беда у тебя в семье. Мама умерла.

У Лии в воспоминаниях эти десять дней зимних каникул — самые страшные в жизни. Мама постоянно плакала. Отец ходил с видом независимым, непреклонным. Несколько раз девочка подслушивала, как мама просила его найти деньги. Десять тысяч долларов. Ее одноклассница хвасталась, что у них только машина стоит пятьдесят.

Но отец отвечал одно:

— Никогда и ни за что.

Тогда мама начала уходить из дома. Возвращалась, приносила какие-то распечатанные листы.

— Что это? — спрашивала девочка.

— Кредит пытаюсь взять. Но мне не дают. Никогда на работала. А квартиру заложить нельзя — потому что дети прописаны.

— Давай я попрошу эти десять тысяч! У кого-нибудь из друзей!

— Кто ж тебе даст, — безнадежно вздыхала мама.

Но Лия попробовала — поговорить с родителями своей лучшей подружки. Получила вместо денег строгий наказ: в гости больше не приходить. Никогда.

Десятого января мама с утра снова ходила в банк и вернулась грустная. Но потом прилегла отдохнуть, а когда вышла из спальни, Лия заметила: у мамочки лицо свеженькое, глаза подрисованы, губы накрашены. Хотя прежде никогда, даже на Новый год, косметикой не пользовалась. Еще и вместо обычных брюк бесформенных надела платье — свое единственное.

— Ты куда? — потребовала дочь.

— На собеседование. — Торопливо отозвалась. — Хочу на работу попробовать устроиться.

Лия хотела спросить маму, где она может работать, если закончила только один курс института, и зачем для собеседования макияж. Но увидела в ее глазах столько решимости и горя, что даже маленьким своим еще сердчишком поняла: лучше рану не бередить. Поцеловала мамочку, шепнула:

— Я тебя очень люблю.

— И я тебя люблю, милая.