Анна Литвинова – Солнце против правил (страница 35)
— Лия, вы юны и видите лишь то, что на поверхности.
— Хотели сначала взрастить дерево и только потом собирать плоды? — с умным видом спросил Борис.
— Заткнись, философ, и позволь мне продолжить, — беззлобно оборвал Виктор. — Вы, конечно, бараны. Подставились капитально. Улик и свидетелей легион — начиная с меня. И самое логичное было вас взять — уже на выходе из дома. Без всякой благодарности за то, что выполнили
Лия в удивлении заморгала:
— То есть мы с Борькой… ни в чем не виноваты?
— Да еще и на киллере вам помогли сэкономить? — подхватил брат.
Виктор ожег его ледяным взглядом:
— Подчищать за вами вышло дороже.
— А какой тогда ваш интерес нас выгораживать? — деловито спросил Борей.
— Я сделал это в память о Василисе.
— Значит, я угадала! — возликовала Лия. — Вы все-таки были в нее влюблены.
— Нет, Лия, — спокойно откликнулся Виктор. — Влюблен в твою маму я не был.
Виктор и Василиса общались с пеленок. Он старше на месяц, жили на соседних этажах, мамы вечно мотались друг к дружке одолжить соли или пластинку Хампердинка[5]. Их вместе выводили на прогулку во двор, устроили в одну группу детского сада, в школе за одну парту уже сами попросились. Но никакого «тили-тили-теста». Мама Василисы обожала индийские фильмы и дочке внушала, что идеал мужчины — волоокий, смуглый и пухлогубый. А Виктор был ушастым и тощим. Поэтому просто дружили. Она за него сочинения писала, он с математикой помогал.
Дом-девятиэтажка у них кооперативный, от научно-исследовательского института, так что народ примерно одного круга. Советский очень средний класс. Одежка из «Детского мира», отпуска по профсоюзным путевкам. Дефицитные колбаса и шоколадные конфеты на новогоднем столе одни и те же — продуктовые заказы сотрудникам одинаковые давали. Кому удавалось «дутиками» обзавестись или в туристической поездке аж в самой Болгарии побывать, героем становился. Бытие казалось незыблемым и не таким уж плохим.
Когда в 1981-м четвероклассник Виктор списывал у отличницы Василисы судьбоносные решения из «Дневника двадцать шестого съезда КПСС», а в 1984 году они вместе готовили доклад по голоду в Эфиопии, оба и предположить не могли, как сложится жизнь. Их личная — и всей страны.
В 1986-м Витькин отец уехал в командировку. Куда — даже сын не знал, но вроде как что-то выгодное. Чернобыль тогда уже случился, жители дома (в большинстве своем инженеры-химики) активно обсуждали на кухнях катастрофу — и предрекали, что ее последствия будут долгими и ужасными. Семиклассник Виктор тоже шептался с друзьями про огромные грибы и прочих мутантов, что якобы поселились в теперь очень заманчивом для подростков городе Припяти.
И только год спустя сын узнал: с начала мая 1986 года отец пять месяцев прожил в Иванкове — 150 километров от Чернобыльской станции. Работал старшим инженером в отделе дозконтроля — ежедневно измерял количество облучения, которые «хватали» строители, возводившие саркофаг над четвертым блоком.
В официальной справке значилось: за все время получил 22 рентгена. Вроде как безопасно, но рекомендовали медицинское наблюдение. Батя лечиться не любил и совет проигнорировал. А в середине 1987-го ему поставили диагноз: рак печени. Пошел сдаваться докторам, когда совсем плохо стало, поэтому стадию сразу поставили третью.
И ровно в то время в стране как раз все рушиться началось.
Их НИИ хирел, сотрудников выгоняли без содержания, опустевшие площади занимали арендаторы. Ведомственную поликлинику ликвидировали. Витькин отец сначала ходил в районную, потом стал ездить на Каширку. Проходил химиотерапию, но шансов врачи давали все меньше. Сам виноват, слишком поздно пришел.
В шестидесятых годах на Западе уже научились пересаживать печень. А в умирающем СССР одна новация: прежде онкологические диагнозы от больных скрывали, и врачи целые детективные истории придумывали, чтобы пациента по ложному следу пустить. Нынче, по-западному, обманывать перестали. И честно добавляли: вылечить вас не сможем, ибо финансирование отсутствует и медицина в полнейшем упадке.
Но Виктор не хотел терять отца. Пока мать плакала и ходила по знахаркам, он читал научные журналы и спешно подтягивал английский. Одноклассники, по моде того времени, заводили себе друзей по переписке и кокетничали в эпистолярном жанре со всем миром. А Виктор рассылал бесконечные запросы в американские, немецкие, израильские клиники. И даже изредка получал ответы. Иные доктора говорили, что шансы есть, даже весьма неплохие. Из Германии пришло приглашение на обследование. И вместе с ним предварительный счет в немецких марках, в переводе на рубли немыслимая сумма. Клиника тактично советовала попросить помощи у благотворительных фондов, и Витька писал, куда только мог. Редкие меценаты, вместе с началом капитализма, в стране уже появились. Но никто не брался помогать мужчине сорока пяти лет с третьей стадией канцера.
Виктор еще больше отощал, меж бровей залегла горькая складка. Он никогда не смеялся, у доски отвечал с трагическим видом, школьные забавы решительно игнорировал, и девчонки прозвали его Печориным.
Василисина мама соседей жалела, но дочке советовала от чужого горя держаться подальше: вдруг порчу, от зависти к чужому благополучию, наведут?
Но добрая и романтичная девочка не могла бросить друга в беде. Она по-прежнему заглядывала к Виктору домой. Когда отец его кричал от боли, зажимала уши. И всячески старалась хоть как, пусть ненадолго, вытянуть одноклассника из безнадежного домашнего болота.
1987-й заканчивался, в наступающем ждали выпускной, вступительные, новая жизнь. Лучшие люди класса (Василиса в их числе) считали: Новый год надо отметить так, чтоб всю жизнь потом вспоминать. Девчонки носились с идеей спектакль поставить, классная руководительница пыталась организовать экскурсию в Казань. Но всех затмил Толик Барбашев. В классе он выделялся. Девчонки тогда себе всеми правдами и неправдами трусики «недельку» доставали, а у него — тоже «неделька», только рангом повыше. Пять пар разных джинсов, на каждый школьный день. И все фирменные. Пока в стране была тишь да гладь, Толин папа работал главным инженером на сталелитейном заводе. Но нынче сталелитейное производство преобразовалось в кооператив, Толиков отец подвизался его начальником, продавал металл не для государства, а для себя лично, и сыну в маленьких радостях не отказывал.
Толя хвастался, что уже на семнадцать лет ему подарят машину, и искушал школьных красавиц конфетами из валютного магазина. Но, как ни старался, особой популярности не снискал. Все одноклассники нелегко переживали пубертат, а бедняге Барбашеву не повезло совсем фатально — лицо сплошь в гнойных прыщах (никакие косметологи из института красоты не помогали), волосы сальные, руки потные, подмышки вонючие.
В канун 1988-го Толины родители объявили, что отбывают — предвосхищая моду следующего уже столетия — встречать Новый год в заграничные теплые края. Толик ехать с ними категорически отказался. С пафосом заявил, что предпочитает пальмам свободу. Оставили его в Москве на денное и нощное попечение домработницы. Анатолий всегда демонстрировал задатки бизнесмена и смог со стареющей женщиной договориться: в обмен на норковую шапку она в новогоднюю ночь оставит его без своего попечения. И объявил, что устраивает в квартире грандиозную вечеринку.
Приглашения на party удостоились только самые мажористые парни и наиболее красивые девочки в классе. Василису позвали, «Печорина» Виктора в единственных ветхих брючатах изначально не хотели. Но подруга смогла и за «рабочую косточку» слово замолвить. Толик снизошел — пригласил его тоже.
Домработница погорячилась, когда позволила подопечному встречать Новый год одному. Когда Виктор с Василисой пришли, в квартире уже дым коромыслом. Мешались ароматы мужских Marlboro с девчачьими More, Толик косил под бармена, и когда Василиса увидела, что за этикетки на бутылках, у нее просто глаза на лоб полезли. Парням в толстостенные стаканы хозяин плескал виски, дамам щедро лил мартини, джин и тоник. Японский двухкассетник «Шарп» орал, что «Лайф из лайф». Толиков прихлебатель Сенька громогласно предлагал оторваться на максимум. Тряс облатками белых таблеток, обещал, что в сочетании с алкоголем получится какой-то совсем уж неземной кайф. Василиса увидела название, простодушно спросила:
— Они ж вроде от бронхита?
— Кашлять точно не будешь, — заржал Сеня. — На, держи. Накати для начала штук десять.
Василиса считалась девочкой примерной, но в последний год все кругом только про
Потянулась уже взять облатку, но Виктор оттащил:
— Не смей. Печень можно посадить с первой попытки.
— У тебя все разговоры только про печень, — огрызнулась она.
Встретила потерянный взгляд одноклассника, смутилась:
— Извини.
— Зря я сюда пришел.
Он смотрел непонимающим взглядом на веселых, бездумно хохочущих одноклассников и, конечно, думал только про своего безнадежно больного отца.