Анна Леонуэнс – Путешествие в Сиам (страница 51)

Возникшая таким образом дружба между двумя гордыми и смелыми правителями со временем стала прочной и долговечной, и в результате принцесса Сунартха Висмита (охотно, по доброй воле) вышла замуж за вице-короля примерно за год до его смерти.

Сын короля Чиангмая так и не прибыл ко двору короля Сиама, но грузный старый правитель в сопровождении доверенных сторонников нагло явился ко двору собственной персоной, и Маха Монгкут, втайне уязвленный, внешне изобразил снисходительность и сделал вид, что не заметил отсутствия молодого вассала.

Память об этих случаях неповиновения раздражала Верховного короля, и он довольно часто посещал дворец вице-короля под предлогом решения каких-то семейных дел, порученных ему покойным братом, а на самом деле – чтобы познакомиться с очаровательными женщинами из его гарема. И, как это ни предосудительно выглядело даже с учетом сиамских представлений о божественном праве королей, наиболее привлекательных и воспитанных из них тайно увозили в его собственный гарем. Некоторое время я ничего не слышала о принцессе Чиангмая, но было любопытно, даже забавно, наблюдать, с каким тихим презрением относятся к новеньким женщины королевского гарема, особенно к соперницам из Лаоса, которые обладают более утонченной красотой и вообще намного милее своих сиамских сестер.

Как-то раз Его Величество решил две недели пожить во дворце вице-короля, что породило опасные сплетни среди обитателей его собственного дворца. Главная жена короля, леди Тхенг, даже осмелилась намекнуть, как бы не постигла его участь брата, умершего от медленно действующего яда. Весь его гарем гудел как потревоженный улей: некоторые женщины были охвачены непривычным и неестественным весельем, другие посылали доверенных рабов советоваться с придворными астрологами и предсказателями. В конце концов все заинтересованные лица, – общаясь между собой таинственным шепотом, на языке взглядов и жестов, посредством «женского телеграфа» делясь друг с другом агентурными сведениями, – пришли к заключению, что их повелитель стал жертвой чар колдуньи или чародейки.

Вот такая ситуация сложилась во дворце, когда Его Величество неожиданно и без предупреждения вернулся в свой дворец, причем в столь невиданно отвратительном расположении духа, что все были в полном недоумении, не знали, как себя вести. Ранее какое-то время я с большим успехом исполняла главную роль в придворном «спектакле», который придумала с самыми добрыми намерениями леди Тхенг. Всякий раз, когда король впадал в ярость и готов был отхлестать плетью или цепью какое-нибудь провинившееся нежное создание из своего гарема, я по тайному знаку главной жены входила к нему с книгой в руке и просила Его Ученое Величество срочно помочь мне разобраться с трудным местом при переводе текста на санскрит, сиамский или английский язык. Смысл этой уловки был до нелепого очевиден, и, должно быть, она удавалась именно в силу своей детской наивности, но, как бы там ни было, та или иная несчастная особа порой избегала вспышки королевского гнева. Изрыгая проклятия и оскорбления, король вдруг резко умолкал и с живым интересом ученого мужа погружался в решение головоломки. Это было комичное зрелище. Я нередко дрожала от страха, опасаясь, что он разгадает мою хитрость, но этого не происходило. Однако после его возвращения из дворца вице-короля даже эта невинная уловка не давала результата. Однажды, когда я решила в очередной раз ею воспользоваться, король повелительным тоном приказал мне удалиться и запретил приходить к нему, пока он сам за мной не пошлет. После этого буквально каждый день одна или несколько обитательниц гарема страдали от его самодурства, жестокости и злобы. Я слышала вздохи и рыдания множества молодых и старых женщин, и все они были уверены, что короля околдовали и он не в себе.

Со времени моего прибытия в Сиам мне приходилось решать немало трудных задач, но этот период стал особым испытанием для моих сил и выносливости, ведь я совмещала обязанности гувернантки и личного секретаря Его Величества. Король превратился в капризного вздорного тирана, которому угодить, казалось, было невозможно. Я не знала, чего ожидать от него в ту или иную минуту. Но он не прекращал своих занятий и особенно усердно продолжал упражняться в переписке на английском языке, что приносило ему успокоение, доставляло удовлетворение и тешило его гордость. Возможно, сторонний наблюдатель получил бы редкое удовольствие, отмечая, как бегло король говорит и пишет на иностранном языке, хоть и не без чудны́х оборотов, – если бы не его капризы, порой до того нелепые, что на них даже обижаться не хотелось. Он сам сочинял письма, подписывал их, скреплял печатью и отправлял личной почтой в Европу, Америку и другие регионы, а спустя несколько месяцев требовал, чтобы я от своего имени написала этим адресатам и сообщила, что указания, изложенные в предыдущем письме, ошибочны, и это моя вина – я неправильно истолковала слова короля, неправильно перевела и т. д., – а у Его Величества ничего подобного и в мыслях не было. Раз или два, понимая, что дело действительно требует объяснения или извинения со стороны Его Величества, я умудрялась составить письмо таким образом, что, не компрометируя короля, сумела нейтрализовать созданные им проблемы. Но я понимала, что долго так продолжаться не может. В те дни, когда готовились к отправке письма за рубеж, я по восемь-десять часов занималась этой деликатной и обременительной работой. И наконец грянула катастрофа.

Король обещал сэру Джону Боурингу, что назначит его полномочным посланником ко двору императора Франции для проведения от имени Сиама переговоров по выработке новых договоров о владениях в Камбодже. Но потом, как всегда, засомневался и передумал, решив направить во Францию сиамское посольство во главе с Его Светлостью Пхра Нан Ваем, ныне известным как Его Превосходительство Чао Пхья Шри Суривонгсе. Как только эта причуда пришла ему в голову, король вызвал меня и невозмутимо велел в письме сэру Джону объяснить суть дела, по возможности сославшись на совет консула королевы Великобритании, а если я чрезмерно щепетильна на этот счет, можно написать, что это я сама дала такой совет, или «что угодно», лишь бы оправдать его решение.

За давностью лет я подзабыла, какие у меня возникли чувства в ответ на столь возмутительное предложение, но прекрасно помню, что наотрез отказалась делать что-то подобное. Потом, видя, как в нем закипает ярость, добавила, что в письме к сэру Джону я готова выразить сожаление от имени Его Величества, но сваливать вину на людей, не имеющих к этому делу никакого отношения, я не стану. Это привело короля в неописуемое бешенство. Имея огромный талант к оскорблениям, он попытался сломить меня угрозами. Но во мне проснулся столь же сильный дух противоречия. Я удалилась из дворца и стала терпеливо ждать дальнейших событий, твердо решив в любом случае не менять своей позиции.

Гнев Его Величества не знал границ. Пока я сидела дома и дрожала от беспокойства и страха, понимая, что многие приближенные ко двору судьи, магистраты и чиновники только и мечтают о том, чтобы меня казнили – обезглавили или утопили, король опустился до того, что обвинил меня в краже книги, отсутствие которой в библиотеке якобы он только что случайно обнаружил, а также в том, что я отдаю предпочтение британскому консулу перед его американским коллегой, в ту пору проживавшим в Бангкоке. В доказательство второго обвинения он утверждал, что я поместила фамилию американского консула в нижней части королевского циркуляра, а собственную фамилию и фамилию британского чиновника в верхней его части.

Этот циркуляр, действительно оскорбительный для американского консула, к счастью, хранился у почтенного [159] господина Буша; он был написан рукой короля, почерк которого был хорошо известен всем заинтересованным лицам. Эти обвинения, а также другие, менее значительные, – в том, что я позволяю себе не повиноваться королю, перечу ему, ворчу на Его Величество, отношусь к нему без должного уважения (стою, когда он сидит, плохо думаю о нем, поношу его, называю злым и порочным человеком), – король повелел перечислить в письменном виде и доставить мне. Видимо, рассчитывал, что я сразу же устыжусь своей неблагодарности и, дабы искупить вину, незамедлительно исполню его желания. Секретарь, доставивший этот документ в мой дом, пришел в сопровождении нескольких рабынь, которые стали умолять меня, от имени своих госпож – жен «Небесного правителя», – уступить и сделать все, что от меня требуется.

Видя, что эта стрела в цель не попала, секретарь, человек весьма изобретательный, натянул на лук другую тетиву. Он попытался меня подкупить и потратил на это «благородное» дело целых два часа. В конце концов он ушел, пребывая в полном убеждении, что предложенная сумма оказалась недостаточной для алчной ненасытной европейской женщины. Он был в отчаянии, жалел себя, ибо возвращался к королю с дурной вестью.

На следующее утро мы с сыном, как всегда, подошли к внутренним воротам дворца, которые вели в школу, и были встречены группой хулиганов и солдат. Они с угрозами вытолкнули нас за ворота и даже хотели забросать камнями. Боюсь представить, какой могла бы быть наша судьба, если бы нас не спасла толпа беднейших рабов, которые в это время собрались у ворот, ожидая их открытия. Они обступили нас со всех сторон и проводили до дома. Да, для нас это было страшное время. Я чувствовала, что жизни моей угрожает серьезная опасность. К нам в дом постоянно ломился какой-то сброд, мужчины и женщины. Противостоять им было трудно, и некоторое время спустя я закрыла двери и окна на засовы, установила двойные замки и дополнительные задвижки. Я стала донельзя нервной и взвинченной, какой прежде никогда не была.