Анна Леонуэнс – Путешествие в Сиам (страница 35)

1. Не убивай никакую тварь живую, будь то жалкое насекомое или человек.

2. Не укради.

3. Не оскверняй насилием ни жену другого, ни его наложницу.

4. Не произноси слова ложного.

5. Не пей вина и ничего такого, что может опьянить.

6. Не поддавайся гневу и ненависти, не сквернословь.

7. Не веди праздных пустых разговоров.

8. Не возжелай имущества ближнего своего.

9. Не пестуй в себе зависть, гордыню, мстительность, злобу. Не пожелай смерти или несчастья ближнему своему.

10. Не поклоняйся ложным богам.

Считается, что тот, кто воздерживается от совершения этих запретных поступков, «соблюдает шилу» [119], и тот, кто ревностно соблюдает шилу, в своих последующих перерождениях будет постоянно совершенствоваться в добродетельности и нравственной чистоте и в конце концов удостоится лицезреть Бога и услышать Его голос, и таким образом достигнет состояния нипхан. «Делай пожертвования, будь добродетельным, соблюдай заповеди, совершай бхавану [120], молитвы и, главное, чти Гаутаму, истинного Бога. Также почитай Его законы и Его священнослужителей. И будь усерден во всем этом».

Многим не удается разглядеть истину и мудрость учения Будды, потому что они предпочитают оценивать его с позиции антагониста, а не того, кто стремится постичь. Дабы правильно понять убеждения и надежды какого бы то ни было человека, должно по меньшей мере быть открытым и настроенным к тому благожелательно, а также готовым признаться самому себе, что ты можешь ошибаться. Посему давайте умерим свой гонор и, отбросив веру в непогрешимость собственных суждений, попробуем проникнуть в сердца приверженцев той религии и постичь суть ее тайны.

Моя занятная ученица леди Талап однажды пригласила меня сопровождать ее в королевский храм Ват Пхракэу, чтобы присутствовать на службе по случаю буддийского шаббата (ван-тх-син). В назначенный день мы с ней вместе отправились в храм. Еще только рассвело, воздух полнился свежестью и прохладой. По приближении к святилищу мы услышали веселый перезвон колоколов на пагодах – возвышенную музыку поднебесья. Один из придворных пажей, встретив нас, спросил, куда мы идем.

– В Ват Пхракэу, – ответила я.

– Смотреть или слушать?

– И то и другое. – И мы вошли в храм.

На полу, выложенном ромбами полированной латуни, сидели женщины – элита Сиама. Все были в чисто-белом облачении, на каждой – белый шелковый шарф, который с левого плеча аккуратными складками падал на грудь и изящно перекидывался через правое плечо. Чуть в стороне сидели рабыни. Многие из них отличались от своих госпож лишь более скромными нарядами и только в глазах общества были ниже их по положению, поскольку приходились им единокровными сестрами: были рождены матерями-рабынями от одного отца.

Женщины сидели кругом. Перед каждой стояла ваза с цветами и зажженная свеча. Перед женщинами, тоже кругом, сидели королевские дети – мои ученики. У алтаря на низком квадратном табурете, поверх которого лежала тонкая шелковая подушка, восседал первосвященник – Чао Кхун Сах. В руке он держал вогнутый веер с отделкой из зеленого шелка, который на внешней стороне украшали богатая вышивка, драгоценные камни и позолота [121]. На нем было желтое облачение типа римской тоги – свободное, ниспадающее складками одеяние, полностью закрытое ниже пояса, и открытое от горла до пояса; по сути – это кусок желтой ткани, обмотанный вокруг тела. С плеч к ногам свисали две узкие ленты, тоже желтые, – нечто вроде наплечника, составляющего костюм священников определенного духовного звания в римско-католической церкви. Сбоку от него лежали открытые золотые часы – подарок суверена. У ног его расположились семнадцать учеников, прикрывавших лица менее нарядными веерами.

Мы – я и мой сын – сняли обувь из уважения к древней традиции [122], испытывая почтение не столько к самому святилищу, сколько к сердцам, которые поклонялись там. Стремясь выказать не столько любовь мудрости, сколько мудрость любви. И в награду нам были благодарные улыбки, приветствовавшие наше появление.

Мы сели, скрестив ноги. Мне не было нужды утихомиривать сына: царившая в храме тишина внушала благоговение, повергая в трепет даже его детский пытливый ум. Его преподобие первосвященник тщательно закрывал свое лицо, дабы глаза не отвлекали его от богослужения. Я поменяла положение, чтобы видеть его, но он прижал веер к лицу и бросил на меня мимолетный взгляд, мягко выражая свое недовольство. Потом поднял глаза и, приспустив веки, затянул высоким заунывным голосом.

Это были первые строки молитвы. Тотчас же все прихожане встали на колени и трижды пали ниц, касаясь лбами латунных плит пола. А потом, склонив головы, сложив перед собой ладони, закрыв глаза, стали повторять за священником, как это происходит на английской литургии: сначала священник, затем паства и, наконец, все вместе. Никто не пел, не вставал, не садился, не менял облачения, не перемещался с места на место, не обращал лицо к алтарю, на север, на юг, на восток и на запад. Все стояли на коленях неподвижно со сложенными перед собой ладонями и закрытыми глазами. Это были лица, полные набожности и благочестия, смиренные и одухотворенные. А губы бормотали:

– О Ты Вечный, Ты – совершенство Времени, Ты – истинный из всех Истин, Ты – непреложная сущность всех Перемен, Ты – самый яркий светоч Милости, Ты – бесконечное Сострадание, Ты – Милосердие, Ты – само воплощение Любви!

Я не всегда успевала отвечать со всеми и, как ни старалась, не сумела понять дословно последовавшую за тем проповедь, которая внушала строжайшие каноны милосердия в манере мягкой и проникновенной, сравнимой с той, что можно услышать у самых правоверных и мудрых из христианских священников.

Было некое величие в приниженности тех языческих прихожан, и в своем покорном смиренномудрии они казались преисполненными горделивости. Я оставляю правоту и ошибочность на Его суд, ибо Он один способен вознестись к сияющим высотам истины и опуститься в самые темные глубины заблуждений, а сама буду усваивать урок, который преподают мне съежившиеся фигуры и спрятанные лица тех, кто терпеливо ждет, когда вдалеке замерцает Свет – урок, который откроет мне знание: воздавая хвалу Господу за свет христианства, я должна также благодарить Его за тень христианства, которая есть буддизм.

На ступеньках и в притворах храма стояли в ленивых позах стражи-амазонки, занимавшие себя непотребным развлечением: кокетничали – и это было безобразное зрелище – со смотрителями храма, на которых была возложена обязанность хранителей священного огня, горящего перед алтарем. Около восьмидесяти пяти лет назад этот огонь погас. Это расценивалось как ужасное бедствие, сулившее большое несчастье, и весь Сиам погрузился в оцепенение скорби. Все публичные представления были запрещены до тех пор, пока вина за совершенное преступление не будет искуплена наказанием, которое должен был понести тот несчастный, по чьему кощунственному недосмотру случилась эта беда. Вновь зажегся священный огонь лишь в правление Пхра-Пути-Яут-Фа, деда покойного Его Величества, когда королевский Зал аудиенций загорелся от удара молнии. От того небесного пламени священный огонь снова радостно вспыхнул и горит по сей день.

Высокий трон, на котором сиял в великолепии золота и драгоценных камней бесценный Пхракэу (Изумрудный Бог), сверкал и переливался в утреннем свете. Все вокруг и над алтарем – даже вазы с цветами и благовонные свечи на полу, – словно по волшебству, отражалось на его калейдоскопической поверхности, то переливавшейся бледными серебристыми красками, как при лунном свете, то начинавшей искриться слепящими бликами, как от тысяч ламп в пиршественном зале.

Потолок целиком и полностью покрывают иероглифы, светящиеся круги, треугольники, сферы, кольца, звезды, цветы, фигуры животных, даже части человеческого тела – мистические символы, которые способны истолковать только посвященные. Эх, если б я могла читать их как открытую книгу, наверное, мне удалось бы приблизиться к удивительной тайне этого народа! Я смотрела на них и мыслями уносилась на тысячу лет назад, и мои хилые глупые домыслы терялись в тумане древних мифов, словно бабочки в море.

Не сказать, что буддизм избежал толкований и чванства множества писателей, среди которых наибольшего доверия заслуживают Отцы Церкви [123], которые, стремясь разбудить внимание спящих наций, пусть и неохотно, но все же беспристрастно и элегантно отдали дань давно позабытым религиям Халдеи, Финикии, Ассирии и Египта. Тем не менее они никогда не стали бы рассматривать учение Будды как родственное христианству, ввиду его отказа от расовых различий, если б не усмотрели в простоте обрядов иные и более прочные узы братства. Подобно христианству, буддизм – религия всеобъемлющая и апостольская, ибо многие ее приверженцы отдали за истину жизнь. Более того, это вероучение древней расы, и тайна, что его окутывает, привлекала даже самодостаточных греков и возбуждала любопытство заносчивых равнодушных римлян. Принципы учения Будды проливали свет на догматы Христа и, как следствие, вызывали интерес у христианских писателей. Соответственно, в трудах ранних из них упоминается Будда (Птах), хотя почти никто из этих писателей не сумел оценить всю религиозную значимость его учений. Теребинт [124] заявлял: ничто в языческом мире не сравнится с его (Будды) «Пратимокшей» («Свод правил поведения буддийских монахов»), которая во многом совпадала с установлениями, регулировавшими жизнь христианских монахов. Марко Поло говорит о Будде: «Si fuisset Christianus, fuisset apud Deum maximus factus» [125]. А позже Малькольм, ревностный миссионер, сказал о его учении: «Во всех отношениях это – лучшая религия, которую когда-либо изобрел человек». Как аккуратно выразился осторожный христианин, употребив слово «изобрел»!