Анна Леонуэнс – Путешествие в Сиам (страница 25)
От Паклат-Белу прямо в сердце Бангкока тянется большой канал; этот путь на тридцать миль короче, чем кружной маршрут по реке. Однако путешественник, желающий насладиться местным колоритом, предпочтет прогулку по прекрасной Менам, чтобы полюбоваться живописными видами, которые по приближении к столице становятся все более очаровательными. Возвышенности, аккуратные сельскохозяйственные угодья, привлекательные своей необычностью селения и деревушки, усеивающие равнину фантастические храмы и пагоды. Своеобразие Востока, проявляющееся в изяществе форм и цветовой палитре, райские сады, где растут и плодоносят мангостаны, манговые, хлебные и апельсиновые деревья с темно-зеленой листвой, составляющей удивительно гармоничный контраст сочным оттенкам зелени бетеля, тамаринда и банановых пальм. За каждым поворотом реки открывается что-то необычное по своей красоте: вот грациозно колышется на плантациях сахарный тростник, там вздымаются, переливаясь светло-темными волнами, бамбуковые рощи, и, куда ни кинь взгляд, всюду совершеннейшая идиллия свежести и покоя. Мы скользим по оживленной водной артерии к золотым шпилям Бангкока, и нас с обоих берегов приветствуют сменяющие один другой сюрпризы лета.
Вскоре мы подплываем к городу Паклат-Бун, в пределах которого берега реки с любовью облепляют обособленные домики и сады – симпатичные жилища землепашцев и садоводов. Здесь также имеется верфь для постройки королевских барж и военных кораблей – бывает, до восьмидесяти футов [100] длиной, а шириной менее двенадцати [101].
От Паклат-Буна до Бангкока разворачивается панорама невиданного великолепия, словно восхитительная река специально прихорашивается, чтобы усладить взоры королей: горделиво разливает свои воды вширь, подобно тому, как придворный расправляет свои одежды. Здесь Менам обширна, как озеро, и на ней не встретишь никаких препятствий – ни отмели, ни ехидно выступающего из воды валуна. Зато она кишит кораблями, барками, бригами, джонками, проа [102], сампанами [103], каноэ. Любое пришлое судно тотчас же начинает осаждать флотилия речных торговцев: искусно орудуя веслами, они подплывают к корме парохода и пронзительно кричат, расхваливая свой товар. И во всей этой шумливой суете тут и там можно видеть китайцев в утлых суденышках, которые из дымящихся котлов сноровисто разливают душистый суп в белые миски и подают их голодным покупателям, и те на время прекращают движение – отдыхают на веслах, с наслаждением вкушая горячую похлебку.
В трех милях от столицы находятся королевские доки, где под надзором английских корабелов строятся многие суда, составляющие военный и торговый флоты Сиама. Здесь также ремонтируют – более тщательно и дешевле, нежели в любом другом восточном порту – получившие повреждения во время плавания корабли из Гонконга, Кантона, Сингапура, Рангуна и других портов. Здесь есть и несколько сухих доков – хорошо оборудованные и обслуживаемые грамотными специалистами. На некотором удалении от доков располагается американская миссия, включающая в себя жилища миссионеров и скромное здание школы с часовней, которую регулярно посещают консулы и их дети. За доками находится община римско-католической церкви – тихое маленькое поселение, средоточием которого является увенчанное крестом небольшое святилище.
А за следующим поворотом извилистой реки перед нами разворачивается, словно огромное живописное полотно, необычная панорама плавучего города: сваи и дощатые настилы лавок под открытым небом, торговцы необычными вещами и тканями у самой кромки воды, а над ними вздымаются величественные ваты [104] и пагоды, которыми изобилует столица.
Эти пагоды и
Над городом господствует Большой королевский дворец – резиденция великого короля Сиама, представляющая собой замковый комплекс с крышами и шпилями с остроконечными завершениями, напоминающими рога животных. Эта грандиозная крепость окружена тройной стеной, укрепленной множеством бастионов. Каждое из зданий комплекса имеет крестообразную форму, и даже дворец, недавно возведенный в стиле Виндзорского замка, образует со старым дворцом оконечности креста, равно как последний – с тронным залом Маха Прасат. И так вплоть до самой маленькой постройки. Во всем сооружении заметно влияние китайской архитектурной традиции.
Перед зданием Старого дворца располагается просторный мощеный двор в окружении чудесных деревьев и редких растений. Ворота, охраняемые двумя огромными львами и двумя не поддающимися описанию страшными великанами в образе полудемонов-полулюдей, ведут в Старый дворец, который теперь фактически заброшен. За ним в окружении внутренней, третьей, стены находится подлинное сердце цитадели – покои женщин гарема. Это сам по себе город в миниатюре со своими улицами, лавками, базарами и садами, населенный исключительно одними только женщинами. Снаружи обсерватория и сторожевая башня.
В этой части города расположены самые величественные и прекрасные храмы и пагоды Сиама. С одной стороны дворцового комплекса – храмы и монастыри, посвященные огромному Спящему идолу, с другой – здания дворца и гарема Второго короля. От этих двух дворцов на несколько миль простираются широкие улицы, по обеим сторонам которых обосновались главные лавки и базары Бангкока.
Вход в Старый дворец
По выходе из дворца мы пройдем немного вправо и увидим уже упомянутые памятники трем королям-воинам. С роскошных постаментов из благородного черного мрамора, сверху и снизу украшенного свесами и ободками из слоновой кости, на которых вырезаны мифологические звери, птицы и цветы, вздымаются конические колонны высотой в пятьдесят футов [105]. Кладка колонн настолько плотная, что даже цементный раствор не разглядеть, и они облицованы мозаикой и инкрустированы разнообразными материалами. В декоре не увидишь двух одинаковых узоров; орнаменты, их цветовая гамма тщательно продуманы, и эффект потрясающий. Рядом с ними возводится третья колонна – в память о добром короле Пхра Пхен ден Кланге, отце почившего Его Величества Сомдеч Пхра Парамендр Маха Монгкута.
На противоположной окраине укрепленного города стоит храм Ват Брахмани Вайд, посвященный божеству, которое, как гласит предание, управляет вселенной с древнейших времен. Его святилище – единственный храм брахманического божества, который последователи Будды не посмели уничтожить. Образованные буддисты считают, что этот бог – воплощение скрытых сил природы, что его единственное свойство – благоволение, хотя он способен выражать и справедливое негодование, и видеть мириады будущих миров. Но, как говорят, он не имеет ни формы, ни голоса, ни запаха, ни цвета, ни созидательной силы как таковой – безличное абсолютное первоначало бытия, проникающее во все сущее и влияющее на все сущее. Эта вера в Брахму тесно переплетается со всем, что есть лучшего в моральных устоях и обычаях местного народа, и создается впечатление, будто сам Будда не осмелился оспорить эти представления в мифологии индуизма. Храм включает в себя королевский монастырь, в который имеют право входить только королевские сыновья.
Напротив брахманического вата, на удалении примерно мили, стоят на обширной территории сооружения храма Ван Сакет, где сжигают мертвых. На этой таинственной земле совершается буддистский обряд кремации – с учетом состояния или религиозных предрассудков умерших, – чему предшествуют в той или иной степени ужасные обстоятельства. Широкий канал окружает храм и его дворы, где днем и ночью священнослужители бодрствуют и молятся за духовное возрождение человечества. Говорят, здесь сжигают не только мертвых, но и – тайно – живых, а глубокой ночью в канал сбрасывают останки тех опрометчивых несчастных, которые в безумстве своем осмелились словом или действием выступить против правящей власти Сиама. Никто, кроме членов общины, не приближается к храму после заката, столь глубокий ужас он внушает всем. В глазах смертных – это страшное, отвратительное место, ибо здесь скрепляются самые чудовищные, самые дьявольские клятвы мертвых. Стены храма увешаны человеческими скелетами, земля усеяна человеческими черепами. Здесь также собирают в кучу жуткие останки тех, кто завещал свои тела голодным собакам и стервятникам, которые рыскают или парят, выискивая жертвы, а потом набрасываются на них с рычанием или клекотом. Обглоданные кости собирают и сжигают изгои – смотрители храма (не священнослужители), которые от ближайшего родственника обезумевшего завещателя получают небольшую плату за совершение этого последнего обряда. Таким образом буддистский обет исполнен, «благое дело» сделано.