Анна Леонуэнс – Путешествие в Сиам (страница 21)

Если читателю когда-либо случится по доброй воле или злой посетить сиамскую подземную темницу, предназначенную хоть для принцев, хоть для крестьян, его внимание первым делом привлекут примитивные рисунки на голых каменных стенах (из других «украшений» на них только мох, плесень и мерзкие рептилии). Это воплощение кошмаров некоего художника, который, страдая несварением желудка, истощил свою творческую фантазию олицетворениями Голода, Ужаса, Старости, Отчаяния, Болезни и Смерти, терзаемыми фуриями и мстителями со змеями и скорпионьими хвостами вместо волос, жуткими до умопомрачения, страшнее, чем сам дьявол. Ни на полу, ни на потолке никакой отделки, ибо река Менам находилась близко, и ни дерево, ни штукатурка не способны были воспрепятствовать распространению сырости. Под ногами несколько шатких досок, напрочь прогнивших, таких же раскисших, как слякотное месиво, на которое их положили. Потолок над головой черный, но не от копоти, ибо здесь, где стоит почти невыносимая вонь от испарений, поднимающихся от мокрой земли и склизких стен, обогрев огнем не требуется даже в самое холодное время года. Освещение в камере обеспечивает одно маленькое окошко. Снаружи на нем толстая решетка, через которую воздух проникает с трудом. Кровать представляет собой дощатый настил на козлах, покрытый циновкой (грязной или чистой – это решают тикали, которые узник или узница заплатили тюремщику).

И вот в такой камере на таком вот «диване» возлежала супруга великого короля и мать сиамского принца королевских кровей. Ноги ее прятались под шелковой накидкой, голова покоилась на засаленной кожаной подушке, лицо было повернуто к липкой стене.

Вместо двери, которая скрипом действовала бы ей на нервы, с улицы в камеру вел люк над головой, который отворился благодаря блеску серебра. Я спустилась по разбитым каменным ступенькам. У головы узницы чуть выше подушки стояли ваза с увядающими цветами, пара горящих свечей в золотых подсвечниках и маленькое изображение Будды. Своего бога она взяла с собой. Что ж, в заточении он был ей необходим.

Мне едва удавалось удерживать равновесие, ибо под ногами было скользко, да и голова плыла. Я тронула неподвижную безмолвную женщину и тихо ее окликнула. Она с трудом повернулась, и, услышав клацанье железа, я поняла, почему ее ноги прикрыты. Она была прикована цепью к козлам.

Сев на топчане, она подвинулась, освобождая для меня место рядом с собой. Слез в ее глазах не было, но лицо стало еще печальнее. Передо мной была страдающая женщина, со смирением и покорностью принявшая свою судьбу.

Она крайне удивилась моему визиту и, вообразив, будто мне по силам многое, сложила в мольбе руки и стала просить, чтобы я помогла ей. Суть обвинения, по которому ее заточили в темницу, если коротко, заключалась в следующем:

Неуловимый Аромат убедили подать королю прошение через сына [83] о том, чтобы пост, который занимал ее усопший дядя, Пхья Кхин, отдали ее старшему брату, а она не ведала, что Его Величество на эту должность уже назначил другого вельможу.

Будь она виновна в самом тяжком преступлении, ее наказание не могло бы быть суровее. Было очевидно, что в основе этого жестокого решения лежала глупая обида. Прочитав прошение, которое на коленях поднес ему дрожащий от страха ребенок, король рассвирепел, швырнул бумагу в лицо мальчику и обвинил его мать в том, что она плетет интриги, дабы подорвать его власть. Он знает, заявил король, что в душе она бунтарка, ненавидит его и весь его род со всей яростью своих бирманских предков – извечных врагов Сиама. Распаляя свой гнев разглагольствованиями о ложном патриотизме, дабы оправдаться в собственных глазах, он послал за ней одного из своих судей. Но не стал дожидаться, когда ее приведут к нему, а решил пренебречь формальностями и велел сразу без разбирательства заковать ее в цепи и посадить в тюрьму. Только Неуловимый Аромат приволокли в камеру, король издал третий приказ: пороть ее до тех пор, пока она не признается в измене. Однако удары наносились не в полную силу [84], и удалось лишь исторгнуть из нее кроткое заявление о том, что она жалкая раба Его Величества и готова отдать жизнь ради его удовольствия.

– Отхлещите ее тапкой по губам! – взревел самодержавный тигр. И его суровый приказ был исполнен, пусть и без особого энтузиазма. Она снесла жестокость со всем смирением, понурив голову.

– Я опозорена навсегда! – сказала она мне.

Если король был взбешен, оставалось только ждать, когда буря утихнет сама. И все же страшно было наблюдать, как человек, являвшийся единственным гарантом справедливости в государстве, злоупотребляет своей властью. Сильному вымещать свой гнев на беспомощных – это преступление против человечности. Безумие Его Величества порой длилось неделю, однако у каждой недели есть свой конец. К тому же совесть у короля была сморщенная, несговорчивая, но была. А Неуловимый Аромат, что более важно, имела за собой целое племя влиятельных родственников.

Что до меня, я могла сделать лишь одно: походатайствовать за нее в личном разговоре с кралахомом. Тем же вечером, по возвращении из темницы, я сразу отправилась к нему. Но, когда объяснила цель своего визита, он строго меня отчитал за вмешательство в отношения короля с его женами.

– Но она моя ученица, – отвечала я. – И я никуда не вмешивалась, а пришла к вам просить о справедливости. Она не ведала о назначении, пока не подала прошение. А наказывать одну женщину за то, что дозволено другой, величайшая несправедливость.

Кралахом послал за своим секретарем и, удовлетворившись тем, что о новом назначении пока не было официально объявлено, милостиво пообещал объяснить Его Величеству, что королевский двор еще не успели известить о воле короля в этом вопросе. Правда, говорил он мне это все как-то безучастно, словно думал о чем-то другом.

С тяжелым сердцем я покинула дворец первого министра, а когда вспоминала усталые глаза мальчика, ждавшего возвращения матери, мне становилось еще тревожнее на душе, ибо никто не смел открыть ему правду. Но надо отдать должное первому министру, он был более обеспокоен ошибкой, совершенной несчастной женщиной, чем казалось. В том, что касается нравственных устоев, кралахом был скроен из благородного материала, был суров, но справедлив и, в отличие от короля, не допускал, чтобы страсти влияли на здравость его суждений. Той же ночью [85] он отправился в Большой дворец и, притворившись, будто ему ничего не известно про заточение одной из королевских жен, объяснил Его Величеству, что с официальным объявлением нового назначения вышла задержка.

В понедельник утром по дороге в павильон, где размещалась королевская школа, я увидела, к своей великой радости, что Неуловимый Аромат отпущена на свободу и снова дома со своим ребенком. Бедняжка горячо обняла меня и рассыпалась в благодарностях, щедро одаривая хвалебными эпитетами, как это принято у ее народа, а потом сняла с пальца изумрудное кольцо и надела мне на палец со словами:

– Оно будет напоминать вам о вашей благодарной подруге.

На следующий день она прислала мне расшитый золотом небольшой кошелек, в котором лежали несколько сиамских монет и листочек бумаги, исписанный каббалистическими знаками – могущественный амулет, защищающий того, кто его носит, от нищеты и бед.

Среди моих учеников была девочка восьми-девяти лет, хрупкая, с тихим голосом и робкими манерами. Так ведет себя человек, познавший горе. Ее не было в числе тех, кого представили мне в день открытия школы. Звали ее Ване Ратана Канья («Сладостные посулы моих надежд»). Терпеливое дитя, она была убедительно очаровательна в своей застенчивой прелести. Ее мать, леди Кхун Чом Кьоа, некогда пользовавшаяся благосклонностью короля, к тому времени, когда я появилась во дворце, уже впала в немилость по причине пристрастия к азартным играм: она промотала все наследство маленькой принцессы. А державный отец девочки, вместо того чтобы пожалеть дочь, казалось, выплескивал на нее все, что было самое жестокое в его характере. Из-за провинности матери девочка оскорбляла его взор. И лишь спустя долгое время после того, как разжалованную фаворитку выпустили из заключения, Ване дозволили явиться пред королевские очи. И только взгляд короля упал на маленькую девочку, распростертую перед ним в глубоком почтении, он стал насмехаться над ней за проступки ее матери, причем в такой грубой форме, что это было бы жестоко, даже если б она сама была повинна в этих деяниях или получила от них выгоду. Но изливать желчь на невинное дитя нежных лет, которое само стало жертвой безответственности взрослых… О, это непростительная бесчеловечность!

В свой первый день на школьных занятиях она была так робка и печальна, что я невольно старалась отмечать и подбадривать ее чаще остальных учеников. Но это оказалось непростой задачей. Очень скоро одна из придворных дам, пользовавшаяся доверием короля, тихонько отвела меня в сторону и предупредила, чтобы я не слишком демонстративно выказывала свое расположение маленькой принцессе.

– Вы же не хотите навлечь неприятности на эту раненую овечку, – добавила она.

Мне было невыносимо больно наблюдать травлю столь безобидного, беспомощного существа. Однако Ване не была ни худой, ни бледной. Свежесть ее детской красоты, полупрозрачная оливковая кожа, румянец на щеках околдовывали. Она любила отца и в своей детской вере взирала на него как на небожителя. Ей доставляло истинную радость должным образом сложить ладони и замереть в поклоне перед покоями, в которых он спал. С непоколебимым оптимизмом ребенка, которого можно обмануть, но при этом не обескуражить, она говорила: