Анна Леонуэнс – Путешествие в Сиам (страница 14)
Мы устроились по-восточному, под высоким неровным деревянным навесом в длинной изящной лодке. Мое платье и мой внешний вид крайне забавляли десятерых гребцов, сидевших на веслах. Наш провожатый жевал бетель [45], стоя перед навесом. Выглядел он еще более зловещим, нежели прежде. Мы высадились у королевского павильона, фасадом обращенного к реке, и нас повели кружным путем по длинной неровной дороге. Пройдя через двое ворот, мы вышли на городскую улицу, где, судя по отвратительным запахам, располагался рыбный рынок. Нещадно палило солнце, нас окутывали духота и пыль, раскаленная земля обжигала ноги. Мы уже испеклись, задыхались от жары, когда наш провожатый, остановившись в конце этой ужасной улицы, подал знак, чтобы мы поднялись вслед за ним по трем разбитым кирпичным ступенькам. Из кармана своего выцветшего мундира он достал ключ, вставил его в замочную скважину и распахнул дверь. Мы увидели две маленькие комнатушки без окон. Ни кухни, ни уборной с ванной. Рядом с домом – ни клочка тени. Ничего не скажешь, «роскошное» жилище для английской гувернантки, приехавшей служить королевской семье Сиама!
И как красиво обставлено! Как изысканно убрано! В одной комнате на изодранной грязной циновке стоял отживший свой век безногий стол на опорах из двух стульев со сломанными подлокотниками – товарищей по несчастью. В другой – дешевая китайская кровать, большая, занимавшая все помещение. А матрас! Матрас – словно из больницы для прокаженных!
Мой словарный запас сиамских слов был невелик, но усвоила я их хорошо. С благодарностью вспомнила выразительное восклицание сестры первого министра, когда та бранила меня. И с ее многозначительным «май ди! май ди!» я повернулась к посланнику короля, взяла ключ, который он с глупой улыбкой протягивал мне, подхватила на руки сынишку, сбежала со ступенек и быстро пошла прочь – куда угодно, лишь бы подальше от этой мерзкой халупы. Остановилась, когда вдруг оказалась в самой гуще толпы полуголых мужчин, женщин и детей, с любопытством таращившихся на меня. Мне сразу вспомнилось мое приключение на мосту, когда я столкнулась с толпой отребья в цепях, и потому, охотно приняв помощь своего оскорбленного провожатого, я поспешила убраться подальше из этих гнусных окрестностей. Всю дорогу до дворца первого министра наш провожатый смотрел на нас с ехидной улыбкой – то ли извинялся, то ли злорадствовал. Благополучно доставив нас до места, он, все так же улыбаясь, снова отбыл, к нашему огромному облегчению.
Я прямиком отправилась к кралахому. Тот встретил меня сдержанной пытливой улыбкой, которая не могла не вызвать раздражения. В резких выражениях я сообщила ему через переводчика все, что думаю о предложенном мне жилище.
– Ничто не заставит меня поселиться там, – добавила я.
– Но ничто не мешает вам остаться там, где вы живете сейчас, – ответствовал Его Светлость c демонстративно холодным цинизмом.
Я поднялась с низкого сиденья, которое заняла, чтобы чувствовать себя более непринужденно, беседуя с кралахомом, поскольку тот сидел на полу. Не без труда обретя дар речи, заявила, что мне не подходят ни его дворец, ни та развалюха на рыбном рынке, и потребовала, чтобы мне и моему ребенку предоставили отдельное пристойное жилье в респектабельном районе. Мой гнев Его Светлость только позабавил. Надменно улыбаясь, он поднялся и откланялся, сказав напоследок:
– Не волнуйтесь, рано или поздно все образуется. – И удалился во внутренние покои.
У меня болела голова, пульс скакал, в горле ощущалось жжение. Изнуренная, отчаявшаяся, я проковыляла в свои комнаты и почти неделю пролежала там в горячке, днем и ночью мучимая жуткими видениями и кошмарами. Биби и добрая Куньинг Пхан заботливо ухаживали за мной, приносили восхитительно холодную воду c ароматом жасмина, которой поили меня и увлажняли мои виски. Когда мне стало лучше, я взяла за руку добрую языческую леди и, поглаживая ее мягкую ладонь, попросила – частично по-сиамски, частично по-английски – походатайствовать за меня перед мужем в том, чтобы нам выделили приличное жилье. Она погладила меня по голове, потрепала по щеке, словно беспомощное дитя, и обещала сделать все, что от нее зависит, одновременно умоляя, чтобы я проявила терпение. Но какое уж тут терпение! Я при каждой удобной возможности донимала Его Светлость разговорами о своем будущем пристанище и своих обязанностях, объясняя ему, что жизнь, которую я веду под его крышей, для меня невыносима, хотя я очень благодарна дамам из его гарема за внимание, заботу и участливость. С того времени непоколебимый кралахом был исключительно обходителен со мной. Тем не менее, когда, от случая к случаю, я поднимала этот больной вопрос, он с лукавой улыбкой вытряхивал пепел из трубки и отвечал:
– Да, сэр! Не волнуйтесь, сэр! Не нравится здесь, живите на рыбном рынке, сэр!
Апатичность и равнодушие этих людей удручали неимоверно. Терпением я никогда не отличалась, посему
Миновало уже более двух месяцев. Охваченная безысходностью, я погрузилась в изучение восточной культуры, находя удовольствие в том, что отвечаю кралахому его же оружием – пренебрежением. Он, со своей стороны, как будто вовсе не ведал о нашем существовании. Но как-то после полудня, к моему удивлению, Его Светлость удостоил меня визитом, похвалив мои успехи в освоении местного языка и мое большое сердце –
– Сиамские леди не любят работать. Они любят играть, любят спать. Почему вы не любите играть?
Я заверила его, что очень даже люблю играть, когда к тому расположена. Но в настоящий момент я не склонна развлекаться, потому как жизнь во дворце для меня утомительна, да и от Сиама в целом я тоже устала.
– Всего доброго, сэр! – только и сказал он в ответ на мою откровенность, как всегда загадочно улыбаясь.
На следующее утро в мои покои пришли десять сиамских юношей и одна девочка. Юноши были единокровными братьями, племянниками и прочими родственниками кралахома, девочка (ребенок девяти-десяти лет) – их сестренкой. Разумеется, я встретила этих несчастных детей без всякой надменности, а с искренней благодарностью, как утешение и благотворное наказание.
Миновал еще один месяц. Его Величество по-прежнему не давал о себе знать. Но личность первого министра начала вызывать у меня живой интерес. С каждой нашей встречей я все больше приходила в замешательство. Было очевидно, что все, кому случалось так или иначе общаться с ним, одновременно боялись и любили его. От кралахома исходила аура некоей пассивной доброжелательности, что он, вне сомнения, сознавал и использовал как свое оружие. Как ему удавалось добиваться беспрекословного послушания и полностью контролировать народ, которым он правил отнюдь не жесткой рукой, а небрежно, как бы играючи, для меня оставалось загадкой. Однако его влияние и авторитет проникали во все уголки этого обширного, но пока еще неразвитого королевства – явление, которое медленно, но верно отпечатывалось в моем сознании. Я была всего лишь идущим мимо путником, издалека обозревающим широкую равнину человечества, но прекрасно видела, что эта земля методично возделывается рукой одного хозяина.
Глава VIII
Наш дом в Бангкоке
Оскорбленная, расстроенная, я распрощалась с долго лелеемой надеждой на обретение своего дома и без всякого энтузиазма посвятила себя повседневной рутине – изучению сиамского языка и преподаванию английского. И чем же увенчались все мои романтические мечты и горделивые устремления, побудившие меня согласиться на место гувернантки королевской семьи Сиама? Увы, двумя убогими комнатушками в халупе на краю бангкокского рыбного рынка! Меня не вдохновляла даже надежда на то, что я буду способствовать совершенствованию умов интересных детей, образование которых было вверено моим заботам. Я больше не находила в себе свежих сил и мужества, с каждым днем отчаивалась все сильнее и чувствовала себя все менее годной к выполнению простой задачи в рамках возложенной на меня миссии.
В то утро, когда я уже с глубочайшей болью в сердце готова была смириться, в мои комнаты без всякого предупреждения явилась добрая Куньинг Пхан. Она сообщила, что для нас наконец-то подобрали относительно сносный дом. Словами не описать, какой восторг я испытала при этой сладостной новости, с каким ликованием принялась благодарить вестницу. Мгновенно позабыв про свои обиды и горести, я обняла сына и осыпала его поцелуями. Лишь когда поступил приказ о моем переселении, я в полной мере осознала, сколь унизительна и оскорбительна была та жизнь, какую я вела во дворце первого министра. С невыразимой радостью я последовала за единокровным братом кралахома к нашему новому дому. Мунши вел за руку моего сына. Миновав несколько улиц, мы ступили в огороженный стеной двор, заваленный битыми кирпичами, камнями, известью, строительным раствором и прочим мусором. С одной стороны к стене примыкало высокое закоптелое здание какого-то склада, с другой – низкая дверь вела к реке, и в дальнем конце стоял дом под сенью нескольких красивых деревьев, склонявших свои ветви над верандой. Вполне живописный уголок. Правда, войдя в дом, мы увидели невообразимую грязь. Бедняга Мунши остолбенел от ужаса.