Анна Крылатая – Мышка-Наружка: Как я царицу исцеляла да предателя вычисляла (страница 4)

О, если бы у мышей были бы ногти, я бы все их сгрызла от волнения! Хотелось закрутиться на месте и укусить себя за хвост, лишь бы эта дрожь в лапках хоть на мгновение прекратилась, лишь бы этот камень ответственности не потянул себя на дно поражения.

Люди так надеялись на меня, будто я пообещала им краюшку хлеба выдать, обладая полными закромами со всякой снедью! Моё сердечко неспокойно стучало, предвкушая момент, когда нужно будет обратиться к матушке-Руси. А если не выйдет? Вдруг я уже исчерпала все силы, пока в мышином теле разгуливала? Или болезнь окажется чересчур губительной?

Зоряна шла позади всех, держа меня на дрожащих руках, и следила, чтобы носилки с царицей не раскачивали. По её лицу текли слёзы радости, отчего мне становилось ещё тревожнее. Я не могла подвести эту добрую девицу, не могла не оправдать надежд остальных людей, не могла обмануть доверие своего царевича...

Каким-то образом весть о «чудесном исцелении» разлетелась по всем палатам (не удивлюсь, если и тут приложил лапу серый сплетник). За нами стали выходить целые толпы. И дворяне смешались с крестьянами, шли рядом, будто и не было между ними классовой пропасти. Даже Тамара бегала вокруг, пританцовывая и напевая что-то себе под нос.

Я попросила Зоряну пересадить меня на плечо, да всё вглядывалась в лица, пытаясь найти истинного преступника. Тут я пожалела, что заранее не нашла Фёдора, сына Черномора. Глядишь, богатырь оказался бы повыше ростом моей миниатюрной девицы. В общем, никого я так и не приметила... Досада грызла меня, как мышь — дерево (ха-ха).

Наша странная процессия дошла до лесной опушки, которая мне приглянулась. Зелёная травка, изредка перемежаемая полевые цветочками, казалась мягкой кроватью, а солнечные лучи — тёплым покрывалом. Я велела переложить царицу на землю и всем отойти подальше. На поляне остались мы вдвоём.

Дрожь прошла по моему телу, подняв шерстку дыбом. У меня должно получиться! Обязательно! Не ради меня, а ради самой Красно Маковки!

— Матушка-Русь, — закрыв глаза, обратилась я к своему сердцу, а через него — дальше и глубже. — Помоги дочери своей Евдокии, поделись силушкой своей, обогрей теплом своим, обними добротой своей.

— Матушка-Русь! — послышался срывающийся шёпот Зоряны. Она слово-в-слово повторила всё сказанное мной, а следом... все собравшиеся люди повторили! И от них, от их сердец исходила такая сила, что меня едва не смело с поляны! Это был не порыв ветра, а сама душа народа — тёплая от русской печи, шершавая от работы в поле, ароматная от свежего хлеба и парного молока. Я была лишь крохотным зёрнышком в большом золотистом колосе, и впервые почувствовала, что значит быть частью не одной семьи, а целого народа, объединённого одной целью. Это было страшно и одновременно с этим завораживающе.

Мои лапки почувствовали дрожь, исходящую от земли. А ещё тепло, словно ласковые объятия мамочки, которая защищает свою маленькую доченьку от всех бед. На душе стало так спокойно и умиротворённо, захотелось лечь, расслабиться и беспечно разглядывать облака.

Однако я хоть и с трудом, но поборола это желание. Вскочив, на грудь царицы я принялась всматриваться в её лицо, пытаясь понять, получается ли у нас всех использовать силу матушки-Руси.

Глубокие морщины медленно разглаживались, поблёкшая почти серая кожа наливалась румянцем, бессмысленный взгляд начал фокусироваться на мне. И в этом взгляде я видела не царицу, а просто уставшую женщину, на долю которой свалилось множество испытаний и потерь. Такую, как и я, только с немного другой сказкой.

И уже через несколько минут я поклонилась и вежливо поздоровалась:

— Здравствуй, царица Евдокия Красно Маковка.

— И тебе здравствуй... спасительница! — последовал тихий ответ.

6. На матушку-Русь надейся, да сама, мышка, не плошай

Как же заголосил народ, увидев, что царица пришла в себя! Я думала, что от крика не просто оглохну, а вообще не смогу двигаться! Крошечное мышиное сердечко зашлось в дикой пляске, тельце сковало от ужаса, мне даже заскрипеть зубами не удалось — настолько я не владела собой. Кажется, даже Евдокии поплохело. Ох, ну и как я могу её защитить и выполнить обещание царевичу, когда я такая слабая?!

И снова мой верный Святополушка пришёл на выручку. Он рыкнул во всю мощь своих сказочных лёгких, перекрывая вопли! Люди затихли и нахохлились испуганными птичками, увидевшими кота, а я едва инфаркт не схватила... А тут даже сказать «старость — не радость» нельзя! Разве что мышесть — не радость... Слабая мышка, ох слабая...

— Тихо! — гаркнул Волк, будто кто-то ещё мог говорить. Я вот точно была не в силах даже усом пошевелить, а о челюстях или лапках вообще молчу. — Мышка-Наружка Периметровна слово молвить будет.

А тут уже невольно рот распахнулся. И что я должна сказать?.. Зоряна, не замечая моего состояния, подхватила меня на руки и, бережно сжав, подняла наверх, показывая толпе, по которой пронеслись тревожные шёпотки. Тепло её ладоней, биение сердца через тонкую ткань платья — ровное, живое, совсем не такое, как моё бешеное, — и доброта... отогрели моё тельце. Это было спасение не сказочное, а человеческое, простое, от одной женщины к другой. Теперь я даже смогла вполне сносно выдавать звуки. Осталось только придать им смысла...

— Люди добрые! — начала я, а в голове тут же вспыхнула фраза: «Поможите, чем можите», не помню уж откуда она. Пошевелив усами, я продолжила более осознанно: — Царица Евдокия Красно Маковка хоть и пришла в себя, но пока ещё слишком слаба. Сейчас никому нельзя с ней общаться и беспокоить. Поэтому, расходитесь, товарищи!

Тьфу, ёжки-матрёшки! Откуда эта советчина полезла?.. Люди вон тоже не поняли, чего я от них хочу, поэтому так и стояли, разинув рты и вытаращив глаза.

— Пошли все вон! — тихо, но очень угрожающе зарычал Святополк. И тут же повернулся ко мне с глазами миленького щеночка и даже хвостом замахал, мол, правильно ли всё сделал. Я одобрительно покивала ему и продолжила наблюдать за людьми.

Народ охал, ворчал, оглядывался, но расходился. Однако понять, какой из недобрых взглядов был обращён ко мне, какой к Волку, а какой к царице, оказалось невозможно. Всё-таки, придётся разбить эту толпу и опрашивать по одному, чтобы выяснить, кто из них мог тратить Евдокию. Но сначала, конечно, поговорю с Бабой Ягой. И Фёдора найду.

Зоряна очень осторожно прижала меня к сердцу и поцеловала в макушку:

— Спасибо тебе, Мышка-Наружка...

Я почувствовала влагу на своей шкурке. Вот уж кто-то, а эта девочка искренне любила Евдокию, я чувствовала силу её чистых эмоций каждой волосинкой! Или у мышей это шерстинки?.. Такую бы невесту царевичу надобно, а не старую калошу...

Сама царица снова погрузилась в дрёму. И сейчас на совсем ещё не старом лице морщин стало меньше, а румянца больше! Да словно какое-то умиротворение светилось изнутри. Я закрыла глаза и от всей души поблагодарила матушку-Русь за помощь и исцеление. Получив от неё в ответ лёгкое касание, будто поцелуй любящей мамочки на ночь, я пообещала не расслабляться и продолжать расследовать случившееся. Ведь, как говорится, на Русь надейся, а сама не плошай!

Вскоре возле нас остались только те мужчины, которые помогали вынести царицу на улицу. И ещё один — совсем юный, высоченный, нескладный. Его рыжие волосы торчали во все стороны, лицо сияло улыбкой, веснушками и большими зелёными глазами.

— Здравствуй, Мышка-Наружка, — поклонился он в землю, когда увидел, что я его заметила. — Батюшка прислал на подмогу. Меня Фёдором кличут.

И смотрит вроде на меня, а взгляд нет-нет, да и оббежит Зоряну заинтересованным взглядом. Я сурово прищурилась:

— Поговорить нам надобно.

Скомандовав перенести царицу обратно, а Святополку отгонять всех, кто надумает её потревожить, я спрыгнула с рук Зоряны и потрусила в сторону. Фёдор послушно пошёл за мной. Я оглядывалась на него, а он оглядывался на мою девицу, но она хотя бы не сводила глаз с царицы. Нет, я всё понимаю, Зоряна, конечно, красавица! А умница-то какая! Тёмно-русая косая, синие глубокие глаза, кроткое выражение милого лица. И стройная, как берёзка, и сердечко доброе. Не могла я отдавать кому-то, кроме достойнейшего из достойных — Никиты...

Чтобы отвлечься от мыслей, разрывающих сердце острой горечью, от которой сжимается горло и холодеют кончики лапок, я самым суровым тоном скомандовала:

— Сядь и расскажи о себе!

Фёдор почти упал там, где стоял, скрестил ноги и зажав руками лодыжки, стал говорить:

— Младшой я, осемнадцати лет отроду. Всё умею, всё можу — и избу срубить, и колодец выкопать, и огород вскопать, и мечом биться! — Фёдор изобразил, будто схватил оружие и начал махать им. Движения были точные и сильные, за ними чувствовался опыт. А у меня сердце теплом наполнилось — как же сильно Черномор любил своего младшего, что в восемнадцать лет велел оставаться дома, когда все остальные отправились воевать. Боится потерять сыновей, хоть одного уберечь пытается, чтобы род не прервался.

— Батюшка велел слушаться, как его самого, — закончил Фёдор, снова схватив себя за ноги. Мне стало смешно — он пытается руки свои суетливые контролировать. Пальцы подрагивали, выдавая волнение.

Хороший он парень, как мне кажется! И Зоряне бы подошёл такой умелец — она смогла бы его обогреть и усмирить... Мышьё-моё! Да что со мной происходит? Я то в одну крайность бросаюсь, то в другую! Надо прекращать уже распоряжаться судьбой девицы, да делом заняться.