Анна Кривенко – Призванная на замену или "Многорукая" попаданка (страница 20)

— В деревне… около озера, — отмахнулась я, потом наклонилась ближе и, чтобы девочки не услышали, прошептала: — на последние деньги скупилась. Зато у нас есть неделя — полторы. Сможем отъедаться.

— Ох, — только и сказала она, опустив глаза. — А что же потом будет?

— Посмотрим, — ответила я уклончиво и пошла переодеваться.

К вечеру Фрося испекла пирог с картофелем и луком, сварила густой компот из сушёных яблок, которые были найдены в кладовой. Кусочек свинины, что я принесла, она запекла с травами. Пахло на всю усадьбу так, что даже, наверное, сосед облизывался.

Уселись за стол все вместе. Тепло от плиты, горячий ужин, довольные лица девочек… Я расчувствовалась. Не от грусти — нет. От какой-то усталости и щемящей радости, которая появляется тогда, когда ты на мгновение забываешь, насколько всё хрупко.

Лера уплетала пирог с таким восторгом, что у неё порозовели щёки. Валя аккуратно попивала компот, как взрослая и степенная барышня. Я поднимала глаза к небу, которое заглядывало к нам в окно, и благодарила Бога, что сегодня мы можем жить.

Конечно же, в глубине души всё равно жгла немалая тревога. Эти продукты — последнее, что у нас есть. Денег фактически не осталось. А завтра снова к соседу…

Когда все улеглись спать, я присела на край своей кровати и осторожно развязала повязку. Рука выглядела ужасно. Раны покраснели, припухли, кожа натянулась, и боль пульсировала с каждым движением. Я чертыхнулась сквозь зубы.

— Что ж на тебе ничего не заживает? — прошептала раздражённо. — Что за тело такое? В грехах, как в шелках?

Промыла всё спиртом, зажмурившись от боли, положила свежий лист подорожника, что принесла из сада, и аккуратно замотала чистой тканью.

Здесь нет ни йода, ни зелёнки, ни аптечек. Только природа, вера и народная медицина. Не на кого и не на что полагаться, кроме себя.

Приуныла.

К утру стало совсем скверно. Голову ломило, тело будто налилось свинцом. Но я встала, оделась, умылась и убедила себя: я должна. Ради девочек. Ради нас всех.

Силы были на исходе, но я собиралась всё равно дойти до усадьбы соседа. Однако не успела даже обуться, как в дверь постучали.

— Госпожа! — раздалось с порога.

Я открыла дверь — и прямо ко мне в ноги бухнулась молодая женщина, бедная, с растрёпанной косой, в платье, испачканном пылью.

— Барыня! — начала всхлипывать она, хватаясь за мою юбку. — Помогите! Только вы можете!

Я опешила, но всё же осторожно подняла её на ноги.

— Успокойся! Кто ты? И что случилось?

— Меня зовут Глаша. Я из вашей деревни, из семьи Боровских. Моя свекровь… — она всхлипнула, — сына моего пятилетнего отобрала! Бьёт, изводит! Говорит, что я ему не мать, что он должен стать настоящим мужиком, а он ещё кроха, плачет! Я умоляю отпустить его, а свекруха не пускает, никого не слушает… Но вас она точно испугается. Вы хозяйка, барыня, госпожа!

Сердце моё сжалось. В такие моменты даже усталость исчезает без следа. Остаётся только желание действовать.

— Хорошо, — сказала я, сжав губы. — Я помогу.

— Спасибо, госпожа, спасибо!

Крестьянка засуетилась.

— Я вам кое-что принесла.

Из коридора она быстро вытащила корзину — огромную, наверное, до колен высотой. Она была полна яиц, и я не поверила своим глазам. Для нас это сейчас — огромное богатство.

Я вздохнула. Соблазн отказаться от вознаграждения был велик, но уж слишком нам были нужны эти яйца.

— Спасибо за это. Я возьму. А теперь пойдёмте.

Когда спустились на первый этаж, я подозвала Валю.

— Солнышко, сбегай к Андрею Власовичу. Скажи, что я сегодня я сегодня не приду. Объясни: у меня важное дело, — я вздохнула. — Попроси его потерпеть.

Валя серьёзно кивнула, не задавая лишних вопросов, и быстро убежала. А я, прихватив шаль, вышла вслед за женщиной. Мы отправились в ту самую деревню, которую я уже начинала считать своей. Похоже, сегодня не только мне, но и кому-то ещё придётся напомнить, что я — барыня.

Деревня встретила нас хмуро — всё теми же косыми взглядами из-под платков и недобрыми перешёптываниями. Молодая женщина, что вела меня, периодически всхлипывала. На вид ей я бы не дала больше двадцати пяти лет. Худенькая, растрёпанная, испуганная — я видела в её глазах безысходность.

— Вот дом свекрови и свёкра, — прошептала она и показала на добротный крестьянский дом с большими окнами. Значит, зажиточные. — Мой сын там.

Я не стала стучать — просто толкнула дверь. Та скрипнула, впуская нас вовнутрь. В нос ударил запах кислой капусты, старого жира и ещё чего-то травянистого. Первая комната была тёмной, пыльной и какой-то чрезмерно мрачной.

У печки копошился тщедушный мужичонка с длинным носом и суетливым взглядом. Это, видимо, свёкор. Он обернулся, увидел меня — и тут же его перекосило в улыбке.

— Барыня, барыня, неужто вы… чем обязаны? — он подошёл вплотную, заламывая свои тощие пальцы.

Но он меня не интересовал. Слева у стены на лавке сидела женщина — мелкая, сухая, как вобла, с узкими злыми глазами и тонкими губами. Она держала руку на плече мальчика лет пяти — щуплого, зарёванного, с синяком на скуле и ссадиной на коленке. Увидев мать, он потянул руки к ней и закричал:

— Мама, мама!

Старуха тут же дала ему подзатыльник, а я стиснула зубы в гневе.

— Немедленно отпустите ребёнка, — процедила сквозь зубы.

Свёкор даже попятился от страха.

— Он мой! — визгнула старуха отчаянно. — Моя кровь! Эта потаскуха ни черта не умеет. Я ей его не отдам!

— Вы не имеете никакого на него права, — произнесла я ледяным тоном. — Он боится вас, а дети не должны жить в страхе. Я вам приказываю — верните ребёнка.

— Не верну! Я не верну! — завизжала она. — Это мой дом! Я здесь хозяйка!

Я изумилась. Насколько я слышала о репутации Пелагеи, никто бы не посмел вести себя с ней настолько нагло. Тем более эти крестьяне явно относились к её усадьбе. Но, возможно, эта старуха чувствовала себя в безопасности. Интересно, почему? Почему она думает, что может дерзить такой женщине, как Пелагея?

И тут вдруг медальон на моей груди начал обжигать. Я замерла. Нет, не может этого быть.

Я огляделась. У печи на полке стояла бутылка с засушенными цветами. На стене — берестяной веник из птичьих костей. И этот сладковатый запах… Он показался мне дико знакомым. Точно! Такой же был в той тайной комнате на чердаке, где Пелагея творила своё колдовство.

Так и есть. Эта старуха занималась тем же. Похоже, женщина по выражению моего лица догадалась, что я её раскрыла. Её лицо исказилось.

— Вы… вы не имеете права…

— Имею, — отрезала я. — Я владелица этой земли. Имею полное право наводить порядки. Если вы не отпустите мальчика сию секунду, завтра здесь будет стоять священник. И пусть он посмотрит, чем вы тут занимаетесь.

Старуха побледнела, схватилась за грудь и закричала:

— Я ничего не делаю! Я… это не… это не то!

— Отдайте ребёнка. Сейчас же. Он мой внук.

— Тогда пеняйте на себя, — я шагнула вперёд.

Секунду она ещё дёргалась, потом опустила глаза на мальчика, убрала руку — и он тут же бросился к матери. Вцепился в её юбку и зарыдал. Та прижала его к себе, не в силах сдержать слёз.

Мы уже уходили, когда я остановилась у дверей, обернулась и произнесла:

— Ещё раз увижу, что вы приблизились к этому ребёнку — по миру пущу.

Старуха осела прямо на пол. Мы с Глашей вышли на улицу. Солнце било в глаза. Я вздохнула. Чувствовала себя отвратительно. Рука болела, сил не было. Хотелось просто отлежаться и перевести дух.

Молодая женщина вдруг опустилась передо мной на колени, уткнулась лицом в подол и начала целовать его. Я отстранилась и с улыбкой произнесла:

— Иди с миром. И храни своего дитя крепко.

Она подняла на меня глаза, полные слёз.

— Мне говорили, что вы — воплощение жестокости и зла… А вы… вы святая женщина, госпожа Пелагея. Я всем об этом расскажу. Обещаю. Все вокруг должны знать.

Я усмехнулась.

— Ну-ну. Рассказывай. Может, и будет толк.

Повернулась и пошла прочь. Ветер тянул за подол платья. Медальон медленно остывал. Внутри было тревожно.