Анна Кривенко – Призванная на замену или "Многорукая" попаданка (страница 19)
Однако зря надеялась.
Сегодня вредный Андрей Власович придумал для меня что-то необычное. Оказывается, я должна была выстирать портьеры из его комнаты. Как будто ему некому стирать. Естественно, ни о какой стиральной машине речи не шло. Это было очередное наказание.
Только из-за упрямства я сжала зубы покрепче и согласилась. Внутри клокотала злость и желание во что бы то ни стало не уронить своё достоинство. Я выстираю эти чёртовы портьеры — и пойду домой.
Стирала на заднем дворе, в огромном деревянном тазу. Стирала неистово, будто желая их порвать. Рука болела адски. И хотя царапины были поверхностными, всё равно было очень болезненно. Наконец, я кое-как отжала одну портьеру и бросила её в другой таз, поменьше. Встала, вытерла пот со лба, выровняла спину — и почувствовала, что куда-то проваливаюсь.
Земля подо мной пошатнулась, в глазах потемнело, в ушах зазвенело.
И вдруг чьи-то сильные руки поймали меня.
— Что с вами, Пелагея? — послышался знакомый голос Андрея Власовича. — О, Боже, у вас кровь!
Глава 19.Что со мной?
Андрей Власович заставил меня развернуться к нему. Я застыла с вытянутыми вперёд руками, с которых капала вода. Он подошёл ближе и уставился на повязку, через которую действительно просачивалась кровь. Я только сейчас осознала, как, наверное, выгляжу. Стирать, наклонившись вниз головой, было неудобно, и волосы наверняка торчали в разные стороны. Но я быстро взяла себя в руки. Я чего вдруг я должна перед ним оправдываться?
— Ничего страшного, — произнесла холодно. — Позвольте мне закончить работу и пойти домой. Меня ждут дети.
— Откуда это? — резко спросил Андрей Власович, как будто имел на это право. — Где вы так поранились?
— Это неважно, — ответила я.
— Да бросьте! — раздражённо сказал он. — Меня это тоже касается.
Его глаза вспыхнули, челюсти сжались.
— Не стоит вашего внимания… — упрямо ответила я.
— Как хотите, — процедил он и, не дожидаясь ответа, развернулся и ушёл.
Я какое-то время смотрела ему вслед, не понимая, что происходит. Он ведь ненавидит меня. Ту, прежнюю Пелагею. Ненавидит всей душой. По логике, сейчас он должен радоваться — разве не он устраивает мне все эти унижения день за днём? И вдруг такая реакция… Почему его вообще обеспокоила моя рана? Я чего-то явно не понимаю.
Ладно. Плюнула на всё это и вернулась к работе. Хотя боль в руке становилась всё сильнее. С огромным трудом через час я закончила. Развесила портьеры на заднем дворе, обернулась — и как водится, заметила, что за мной кто-то наблюдает. Слуги. Уже привычно.
Я остановилась у входа в дом, надеясь, что тех дамочек, с которыми столкнулась в прошлый раз, здесь не окажется. К счастью, их действительно не было…
Андрей Власович, бродя по кабинету туда-обратно, никак не мог прийти в себя. Его мысли снова и снова возвращались к Пелагее, к сцене со стиркой. Такую работу он выбрал не случайно — хотел, чтобы она почувствовала себя униженной. Не из жажды мести, скорее, ради «воспитания». Люди, испорченные положением и властью, нуждаются во встряске. Не всем это помогает, но иногда — да.
Ему казалось, что Пелагея действительно меняется. Она стала тише. Работает. Не провоцирует его гнев. Конечно, нельзя исключать, что она затаила обиду и что-нибудь выкинет позже. Но, с другой стороны, в её глазах больше не было той ярости, хитрости и коварства, что он видел раньше. В них было нечто другое. Честность?
Очень странно.
Андрей Власович всегда считал, что люди не меняются. По крайней мере, по-настоящему — нет. А тут перед ним словно другой человек. Так кто она на самом деле? Та, прежняя, язвительная мегера, с которой он вёл бесконечную войну? Или эта, уставшая, сдержанная, почти кроткая женщина, с которой даже спорить не хочется?
— Что со мной такое? — пробормотал он и раздражённо топнул ногой посреди кабинета.
Неужели ему стало её жаль? С каких это пор Пелагею — а это имя уже стало нарицательным — можно пожалеть? Половина княжества мечтала её придушить. И всё же острое чувство беспокойства не отпускало Андрея Власовича ни на минуту. Особенно после того, как он увидел её окровавленное запястье.
Что с ней произошло? Где она так поранилась? Вспомнив тонкие, аристократичные руки, он вздрогнул. О чём он вообще думает? Ладно, это просто чувство вины. Андрей Власович в глубине души был человеком добросердечным и благородным. Родители с детства научили следовать справедливости. Поэтому и сейчас совесть не давала покоя: раненая женщина вынуждена выполнять тяжёлую работу.
Сколько бы он ни отмахивался от этого чувства, избавиться от него не удавалось. В конце концов он не выдержал и решил вернуться. Когда он пришёл, Пелагея уже закончила стирку и развешивала портьеры во дворе. Солнце светило ярко, лёгкий ветер шевелил её волосы, золотистые, как зрелое пшеничное поле. Видимо, заколки выскользнули, и теперь кудри обрамляли её лицо мягким облаком.
Движения у неё были удивительно изящными, несмотря на всю непритязательность одежды. Он и представить не мог, что развешивать бельё можно с такой грацией. Засмотрелся, не в силах отвести взгляд. Каждый жест, каждый изгиб её хрупкой фигуры почему-то цеплял.
Стоп. О чём он вообще думает? Молодой человек встряхнулся, постучал себя по лбу и отвернулся. Это же Пелагея! Коварная, испорченная до мозга костей. Наверняка всё это притворство. Какие еще кротость, смирение??? Всё делается ею только ради того, чтобы он не подал на неё в суд. Да, именно так! А он уже начал поддаваться её чарам. Боже упаси. Стыд-то какой…
Собравшись, он решительно направился к ней. И, как назло, именно в этот момент она оступилась и начала заваливаться назад. Он среагировал инстинктивно, подставил руки — и Пелагея оказалась в его объятиях. От неё исходил лёгкий аромат фиалок. Мыло, наверное. Женщина тут же вздрогнула и выскользнула из его рук. Повернулась и встретилась с ним взглядом — широко распахнутые глаза, обрамлённые длинными ресницами.
А ведь она красива. Первый раз, когда он её увидел, именно это и подумал. Но потом её поведение — подлость, агрессия — так исказили её образ, что он перестал это замечать. Всё это время она казалась ему уродливой. А теперь… первое впечатление вернулось.
Он злился на себя. Потому голос прозвучал резко:
— Смотрю, вы закончили? А теперь уходите. Чтобы я вас даже не видел.
Она замерла, явно удивлённая. Несколько мгновений рассматривала его, потом недовольно поджала губы:
— Спасибо, я пошла, — бросила сдержанно и обиженно.
Повернулась, чтобы уйти, но он крикнул ей вслед:
— Но только до завтра. Завтра вы должны быть здесь с самого утра.
Ответа не последовало. А он, разозлённый, вернулся в дом. Сердился на себя, на её влияние, на собственную слабость.
Она не одурачит его! Он не позволит!!! Возможно, она и рану себе придумала — всё ради желания вызвать у него жалость. Завтра он заставит её снять повязку. Чтобы убедиться в её лжи.
И всё же, весь день, сколько бы он ни старался выбросить её из головы, снова и снова ловил себя на мысли: волосы у всех служанок в доме не такие красивые, как у соседки Пелагеи… чёрт бы её побрал!
Так как освободилась раньше обычного, я наскребла всё, что осталось из денег, и отправилась в соседнюю деревню — не ту, что принадлежала Андрею Власовичу, а другую, немного поодаль. Мне нужны были продукты. Детей брать не стала — стыдно, что мы настолько бедны. Не хотелось, чтобы они видели.
В деревне на меня смотрели с насторожённостью. Кто-то отворачивался, кто-то даже ускользал, завидев издалека. Значит, Пелагея и здесь что-то натворила. Я сделала вид, что ничего не замечаю, и пошла к большому дому с лавками и корзинами, полными фруктов, овощей и прочего.
Постучала. На крыльцо вышел коренастый мужичок, бодрый, усатый. Завидев меня, нахмурился:
— Чего вам надобно, Пелагея Степановна? Дань вы уже взяли, месяца не прошло. Рано пришли.
Я едва не поперхнулась воздухом. Дань? Она брала с них дань? На каком основании?
— Я… не за этим, — начала мямлить. Увидев его изумление, поняла, что слишком выбилась из образа. Сцепила зубы, выпрямилась и сдержанно произнесла:
— Я пришла купить продукты.
Показала мешочек, слегка позвякав монетками. Мужичок опешил, растерялся, а потом пробормотал:
— Ну… дык… давайте, чего изволите.
В итоге я скупилась хорошо. Цены были вполне сносными. Или, может, он сбавил их от страха, не знаю. Домой я возвращалась нагруженная — и всё же с тяжёлой мыслью: зачем Пелагея собирала дань? Может, эта деревня принадлежала ей?
Замерла.
Да. Похоже, так и есть. Вот откуда она тянула деньги на жизнь. Но её здесь откровенно не любили. Ненавидели даже. Так как же мне теперь быть с этим знанием?
Глава 20.Помогла…
Я вернулась домой с полной корзиной. У этой корзины едва не обломились ручки от тяжести продуктов. Я была счастлива принести детям праздник.
Едва переступила порог, как Лера подбежала с криком:
— Мамочка, ты что-то принесла? Как много! — она начала заглядывать в корзину, беззаботная и весёлая, и моё сердце растаяло окончательно.
Валя была сдержаннее, но и в её глазах сверкнула искра. Даже Фрося, увидев это богатство, едва не выронила половник.
— Госпожа, да вы с ума сошли! Тащить такую тяжесть… — пробормотала она. — Но сколько тут всего! И яиц, и моркови, хлеба свежего, даже мяса! Где вы всё это достали?