Анна Кривенко – Нежеланная невеста. Попала в тело толстушки (страница 33)
— А ничего так… вкусненький, — произнесла с ноткой удивления.
Я снова засмеялась:
— Вы прелесть!
Серафима польщенно заулыбалась.
Когда ритуал героического ужина подошёл к концу, я встала из-за стола и потянулась.
— Ну что ж, дорогая Серафима, теперь нам пора отдыхать. Первый день — первый подвиг.
— Уф… — выдохнула она с облегчением. — Я думала, это никогда не закончится.
Мы вместе прошли к лестнице. Дом, озарённый мягким светом свечей, был похож на сонное королевство.
Попрощались на третьем этаже. Серафима направилась в сторону своей спальни, я же обернулась к молчаливой, но очень смышленой служанке, которая сопровождала нас по лестнице, и тихонько произнесла:
— Пожалуйста, тщательно спрячьте из кухни всю возможную еду. Особенно мучное. И вообще всё, что можно схватить на бегу. Закройте кладовые, погреба и все остальное.
Девушка кивнула с пониманием и умчалась прочь.
Я хмыкнула и направилась к себе. День выдался долгим, но, надо признать, продуктивным.
Подозреваю, Серафима ночью всё-таки попытается устроить гастрономический набег. Уж больно выразительный был у неё взгляд, когда мы шли мимо кухни. Словно говорила про себя: «До встречи, еда. Мы ещё увидимся…»
Её несдержанность была невероятной, но небезнадежной. Думаю, терпение и труд всё перетрут…
Уселась на край кровати в своей спальне, стянула туфли и позволила себе улыбнуться. Всё идёт по плану. День первый пройден. Подруга по лишним килограммам не сорвалась (пока), и даже, кажется, появилась искра энтузиазма в её глазах.
Ну что, леди Серафима? Добро пожаловать в реальность, где ужин — это молоко и хлеб. И где сила измеряется не количеством съеденных пирожных, а способностью отказать себе в них.
А завтра будет новый день. Новая победа. Новый кусочек хлеба, возможно. И, кто знает… может быть, однажды мы с ней вместе пройдём мимо тарелки с тортом и даже не вздрогнем.
Хотя нет. Вздрогнем. Но устоим…
Глава 28. Воспитание привычки…
Несколько последующих дней пролетели как во сне. Ну, как если сон состоит из ванильных булочек, воздушных эклеров и постоянного напоминания о том, что жизнь — борьба. Борьба со своими привычками, аппетитами, особенно с желанием ночью пробраться на кухню и утащить банку варенья.
Конечно же, я имела в виду Серафиму, которая в первые три ночи после начала нашей миссии действительно пыталась есть по ночам, но быстро сдулась, поняв, что я подготовилась к этому очень основательно.
В течение дня она продолжала поглощать всё подряд. Марципановые сердечки, песочные корзиночки, пирожные с безе. Но ровно в девять часов вечера на столе появлялись только две чашки с молоком. Теперь уже, кстати, без хлеба: мы перешли на следующий уровень.
В первое время Серафима морщилась, фыркала, строила страдальческие рожицы и даже пыталась подкупить служанку, чтобы та ночью принесла ей на подносе хотя бы бисквитик. Но я была непреклонна. Напоминала ей о Николае, о платьях меньшего размера, наконец, о себе — о её последней надежде. Та поджимала губы и пила молоко с лицом, напоминающим Жанну д'Арк на костре.
Ровно через неделю я, напевая себе под нос Победный марш, пришла к подруге и объявила:
— А теперь, дорогая, у нас будет новое правило. С сегодняшнего дня ужинаем в восемь.
А она чуть не подавилась на выдохе.
— Но… но… — начала заикаться она. — Я же не усну. Желудок будет кричать, просить пищи. Я не смогу спать, это точно!
— Это не желудок. Проблема у тебя вот тут, — я постучала пальцем по виску. — Это не голод. Это привычка и дикий страх. Ты уже целую неделю доказываешь себе, что можешь меняться. Что можешь ставить перед собой цель и исполнять её. Поверь, ты справишься и с этим маленьким шагом.
Кстати, мы давно уже перешли на «ты». И, надо сказать, она стала к этому относиться довольно трепетно.
Сперва мне казалось, что Серафима — просто глупенькая и забитая девушка. Но теперь я начинала видеть в ней нечто большее. Несмотря на свои дикие привычки, комплексы и непостоянство, она очень старалась. Да, иногда сдавала позиции, но потом вставала и шла снова. Это было достойно уважения.
И она справилась. Через пару дней ужин в восемь в виде молока уже не вызывал такой паники. Она даже начала ложиться спать чуть позже, читая перед сном книжку или вышивая.
Ещё через неделю случилось то, что я назвала нашей маленькой победой. В восемь часов вечера, без единого вздоха выпив своё молоко, она улыбнулась и сказала:
— Спокойной ночи, Ирочка. Я пойду. Завтра важный день.
Ушла. Без жалоб. Без малейшей попытки посмотреть в сторону кухни. Без нытья, а с очень воодушевлённым выражением на лице.
Я наблюдала за этим, как за взрослением ребёнка. Улыбалась.
Наутро устроила ей праздник. Да, настоящий праздник. Нарисовала ей открытку с цветами, написала, что она умница, и вручила под собственные аплодисменты.
Возможно, со стороны это всё выглядело крайне глупо. Но для Серафимы это было безумно важно. Она вспыхнула от смущения, прижала открытку к груди и прошептала:
— Меня никто никогда не хвалил.
И у меня защемило в груди. Вот ради таких слов, ради таких эмоций стоило сюда приехать.
Похудела ли она? Нет, конечно. Потому что днём она по-прежнему объедалась.
Но это пока. Мы ведь работали не над весом. Мы работали над привычками. А это — фундамент. Мы построим прочный дом по кирпичику. Пока что закладываем фундамент.
Но я уже горжусь.
Кстати, сама я тоже не сидела сложа руки — за всё время не съела ни одного пирожного. Салаты, пудинги без сахара, каша на воде составляли мой день. Скинула, наверное, килограмма два, может, больше. Кстати, помогая Серафиме, я стала сильнее. Меня уже не мучил дикий голод, как раньше. Наверное, усилилось чувство ответственности.
Думала ли я о чём-либо, кроме нашей "стройной" программы? Старалась не думать, хотя иногда накатывало. Интересно, как там Алексей? Всё ещё зол или уже с облегчением вычеркнул меня из своей жизни? По сути, я ведь сама ушла, он меня не выгонял. Значит, дедов уговор он выполнил — потерпел невесту, справился и избавился. Но почему-то внутри меня жила лёгкая досада. Я пыталась её выдворить, искренне не понимая, что это значит. Мне не нравилось, что я чем-то недовольна. Разве мне есть дело до этого индюка?
Может мне просто хотелось доказать ему, что он дурак, упустивший такое сокровище в моем лице? Да, Алексей — это прошлое, а будущее — это весь мир передо мной.
На следующий день мы сидели в гостиной с Серафимой и весело читали какую-то поэму. Кажется, там был спор двух поэтов о том, кто из них больше достоин любви деревенской красотки по имени Аграфена. Мы успели обсудить и Аграфену, и достоинства поэтов, и их рифмы, как в комнату заглянула служанка и с многозначительным выражением лица произнесла:
— Госпожа, прибыла Вера Ярославовна.
Я вопросительно взглянула на Серафиму. Та в тот же миг побледнела, поджала губы.
— Кто это? — спросила я с лёгким удивлением.
— Троюродная сестра, — проворчала Серафима недовольно. — Заявилась, не запылилась. Терпеть её не могу!
— Так не впускай, — пожала я плечами. — Это ведь очень просто, правда?
Она взглянула на меня с лёгким укором.
— Увы, дорогая, княжеская родня должна быть принята незамедлительно. Таковы правила нашей семьи. Если я не приму её, меня назовут негостеприимной. Верка может кому-нибудь нажаловаться, и у меня будут неприятности. А я не люблю, когда дядя Яромир, наш князь, вызывает меня к себе на ковёр.
— О, — протянула я, — как всё серьёзно. А что, она настолько плоха, что ты не хочешь её видеть?
— Сейчас сама увидишь, — бросила Серафима, тяжело поднимаясь с дивана. И я встала следом. Очень интересно взглянуть на этот фрукт…
Мы вошли в большую гостиную — просторную, светлую. Служанка уже притащила чайник и вазу с печеньем. В воздухе витал запах липового цвета.
Вера Ярославовна стояла у окна. Когда она повернулась, я поняла: это девица из тех, кто знает о своей привлекательности. Блондинка с кукольным лицом, огромными глазами и идеально уложенными локонами. Платье — из тех, что надевают на выставки, балы и прочие увеселительные мероприятия. Ни дать, ни взять — отборная красотка.
Увидев Серафиму, она расплылась в улыбке. Улыбке настолько широкой, что у меня моментально засвербела где-то в районе инстинкта самосохранения.
— Дорогая сестра! — воскликнула Вера, бросаясь в объятия Серафимы.
Правда, обняла очень сдержанно, едва касаясь руками. Серафима вяло обняла её в ответ, а когда отпустила, я изумлённо приоткрыла рот: Вера вынула из ридикюля кружевной платочек и тщательно вытерла руки, как будто запачкалась.
Я так и осталась стоять в дверях, ошеломлённая.
Серафима раздражённо плюхнулась в кресло и поджала губы. Вера же изящно присела на краешек дивана.
— О, у тебя гости! — её взгляд скользнул по мне. — Это твоя подруга? Или, может быть, сестра? — она хихикнула, разглядывая меня с ног до головы. — Вы так похожи! Две подружки, две пампушки.
Она рассмеялась, прикрыв рот ладошкой. Я бы ещё могла простить эту фразу, но смех — этот показной, театральный, мерзкий — заставил меня разгневаться. Я перевела взгляд на Серафиму, ожидая, что она поднимется во весь рост и закатает Веру в асфальт, как она поступила на приёме с тем долговязым нахалом. Но девушка только поджала губы.
— Это моя подруга, — сухо проговорила она. — Как будто ты не знаешь моих сестёр, Вера! Её зовут Ирина. Садись, Ирочка. Пообщаемся.