Анна Коростелева – Цветы корицы, аромат сливы (страница 10)

– Вот какие красавицы к нам едут! – с гордостью сказал декан геофака декану того факультета, где учился Ди.

– М-м, по-моему, – кисло сморщился тот, поскольку Ди был хорошо ему известен как troublemaker и он его узнал даже в гриме, – это к нам они едут, а не к вам, эти… красавцы. Особенно вот этот… красавец.

Ди церемонно поклонился.

Пока Ди после капустника был еще в женском обличье, к нему пристал за кулисами какой-то ловелас, приглашая куда-то с ним уединиться. Ди задушевно сказал ему на ушко: «Видите ли… У меня на идиотов… не встаeт». Того вынесло оттуда, как будто им выстрелили из пращи.

Но все это было потом, а пока Сюэли, Ди и еще несколько человек сидели по вечерам, придумывая текст к постановке.

– Выходит Чжан Гун. Рассказчики справа и слева дают комментарии. Пантомима Сюэли идет в этот момент.

Чжан Гун из общежития в ГЗ Недаром на весь сектор Б прославлен: Сюцай во всем сноровкой поражает, Таких людей едва ли двое, трое Найдется в Поднебесной, чтобы так, Как он, проворны были в каждом деле –

Рассказчик справа:

Возьмет ли в руки кисть, лоскут любой – И через миг уже готова сотня Прекраснейших стихов.

Рассказчик слева:

Возьмет ли в руки дрель и молоток – Уж дырки все просверлены на славу И гвозди все, глядишь, позабивал. Этот сандаловый цинь ночью яснее звучит, В эти колонки слышнее порою ночной.

– Теперь ты декламируешь то, что мы вместо арии туда всунули:

Любви Ин-Ин добиться очень сложно, Лишь только в первом корпусе она Являет лик, как осенью луна, Но так ГЗ обходит осторожно, Что, право, рвется сердце у меня.

– Стоп. Нет, – говорил Ди. – Коряво по-русски. «Рвется» – либо надо уточнять, куда, либо «на куски». Что в клочья рвется сердце у меня.

Выкроив минутку досуга, Сюэли зашел на истфак и разыскал там Андрея. Тот сидел над черепками из керченских раскопок.

– Послушай, ты не посмотришь на вот… это украшение еще раз?..

– Ну, эта вещь же у тебя поздняя очень… Чего на нее смотреть? – искренне удивился Андрей.

– Извини, пожалуйста, а у вас есть кто-нибудь, кто занимается более поздними эпохами?.. Кто занимается современностью? – поспешно поправился Сюэли.

– Да, вот Леха тебя поймет. Он в это… за это… за ту дверь загляни.

Леха оказался здоровенным небритым малым в камуфляже, сидящим под целой гирляндой вымпелов в память о поисковых экспедициях. У него на столе была разложена карта, прижатая с одной стороны карандашницей из опиленной снарядной гильзы, с другой – минным осколком; он что-то на ней помечал. Перед Сюэли был, так сказать, практикующий историк Второй мировой – поисковик.

– Будь добр, – сказал Сюэли, – посмотри, пожалуйста, на этот обломок… Ты не встречал?..

Леха осмотрел предмет взглядом профессионала и сурово сказал:

– И что?

– Здесь написано: «Императорский театр теней». Ты никогда не встречал… никогда не слышал?.. Я… нигде не нашел, вот, решил обратиться. Ведь ты, вероятно, много читал о разных… поздних артефактах?

Леша поскреб пятерней в затылке.

– Ну, я вообще-то специалист по Великой Отечественной. А как эта хрень по-китайски?

– Huang jia ying xi. Хуан-цзя ин-си.

– М-м-м… А-а… хвангдзя-йинг-кси это могли записать?

– Всё, всё могло быть! – обрадовался Сюэли и, прижав руку к сердцу, ждал, что ему скажут.

– А… ты слышал когда-нибудь про спецподразделение японской Квантунской армии «Курама Тэнгу»? – спросил Леша.

«Сначала пишется „поющий сверчок“, потом „привольно плещущаяся рыба“…»

«Сначала пишется „свернувшийся дракон“ с восходящей чертой вместо горизонтальной, потом – три параллельные „косые“ точки вдоль восходящей черты…»

В Институте Конфуция Сюэли начинал с «разворачивания тетрадей». Он не сразу понял, почему у русских все иероглифы валятся вбок и не могут стоять, но потом, приглядевшись к тому, как они пишут, понял: перед тем, как начать писать, они пристраивали тетрадь так, чтобы верхний край ее шел под углом примерно 40 градусов к краю стола и правый верхний угол оказывался выше левого, ручку же при письме они держали не то чтобы горизонтально, но клали в выемку между большим и указательным пальцем. Поприветствовав учеников, он проходил по рядам и каждому вручную клал тетрадь ровно и ручку в руке ставил вертикально. Тетради начинали ползти обратно, в прежнее положение, примерно через минуту сорок секунд (он засекал). Иероглифы целыми стройными рядами слаженно заваливались, как будто по ним прошел тайфун.

Один ученик, толком не запомнив иероглиф, спорил с Сюэли: «Какая разница, под „крышей“ или под „навесом“? Понятно же, о чем речь!» Одна девушка, высунув от старательности язык, писала знак «зима» в «ограде» и приговаривала: «Это пру-удик… А в нём плавают ка-арпы…». Другая девушка спрашивала: «А ничего, если я „свернувшегося дракона“ немножко так разверну?» Еще одна ученица говорила: «А почему в слове „родственник“ обязательно надо писать „труп“? А если он жив еще?»

– Боже моё… Я не смогу соответствовать, – подумал Сюэли по-русски. Но все же прошел по рядам и своей рукой повернул всем тетради еще раз. И еще раз. И еще раз.

– Я не могу так держать ручку, как вы. У меня анатомия кисти другая.

– Анатомия кисти у нас приблизительно одинакова, – сказал Сюэли, подходя, перегибаясь через спинку скамейки и приближая свою руку для сравнения к руке ученика.

– У меня указательный палец не сгибается в этом месте под таким углом.

Сюэли пальцами вылеплял, как из пластилина, из его руки то, что нужно, и клал на ручку.

За этот год ему пришлось вспомнить все шутки, с помощью которых его собственный учитель когда-то в детстве, в Гуанчжоу, учил детей писать и не путать иероглифы. Когда какой-нибудь малыш писал , «драгоценность», вместо своей фамилии Wang «князь», учитель Чжао мягко упрекал его: «Что же ты, даже князем не хочешь стать, только деньги хочешь взять?» Чтобы дети запомнили «платок» и «деньги», учитель говорил: «с докторской шапкой ты можешь стать дороже в тысячу раз». Когда маленький Сюэли однажды написал «подчиненный чиновник» вместо «обширный», учитель Чжао, улыбаясь, сказал: «Ну, если будешь писать ненужные черты, то сразу же сделаешься подчиненным, понимаешь?»

Были у него еще разные вольные шуточки для запоминания:

Однажды xiong встретился с neng, удивился и спросил: «Ты что, брат, так за девушками гонялся, что даже ноги отнялись?» Или: kou говорит hui: «Ой, моя милая, ты уже давно беременна, почему мне не сообщила?» После этого учитель Чжао смущенно улыбался и прикрывал ладонью рот, но иероглифы запоминались всем классом на раз-два и больше никогда не путались. Он был совсем молодой, и его потом убили во время беспорядков, но его знания продолжали жить, в таком странном виде, в таком странном месте.

…К концу занятия Сюэли так уставал, как будто грузил кирпичи. И шел после этого грузить кирпичи. Недавно у него наконец закончились деньги. Плату за общежитие повысили, в Институте Конфуция платили копейки, и он подрабатывал где мог. Найти что-нибудь хорошее было трудно: сначала он таскал коробки в супермаркете «Тянь Кэ Лун», потом помогал на производстве пищевых упаковок, потом был переводчиком у приезжего мастера чайной церемонии целых шесть дней, наконец нашел «устойчивую должность», как он выразился, – грузить кирпичи.

– Зачем вам Институт Конфуция? – спросил его однажды научный руководитель. – Почему вы его не бросите? Он не приносит денег.

– Сыма Цянь сказал: «Когда есть ученый, достойный, талантливый, но остается вне службы, то это позор для держащих в своих руках государство». И хотя я пишу курсовую по выращиванию фианитов, как вам кажется, но по истинной моей специальности уйти от дел не решаюсь – ведь это же страшно подумать, сколько человек сразу потеряет лицо!

И совсем уже в ночь по выходным Сюэли являлся на сцене в виде студента Чжана – для репетиции капустника.

– Ах, меня от прекрасной Ин-Ин отделяет стена! Я геолог-стажёр, с факультета глобальных процессов она. И как камень в пучине лазурного моря, На чужбине подушка моя холодна.