Анна Кондакова – Государственный Алхимик (страница 95)
— Что происходит, господин Ломоносов? — повернулась ко мне оторопевшая княгиня. — Вы так кричали, что даже я вздрогнула, а я обычно не вздрагиваю, даже от пушечного выстрела.
Эл тоже уставился на меня, мертвецки бледный от горя.
— Ты что-то придумал, да? — сразу предположил он. — Ты придумал, как её вылечить? Поэтому тебя так долго не было?
Лаврентий уже успел меня изучить, поэтому понимал, что просто так я не стал бы прерывать процедуру, да ещё таким беспардонным образом.
Я перевёл дыхание.
— Могу я попросить всех выйти? Простите, но это необходимо.
— Зачем, потрудитесь объяснить? — Княгиня нахмурилась: ей моя просьба не понравилась.
— Я не причиню ей вреда. Поверьте мне.
Эл сразу согласился.
— Конечно, мы выйдем. — Он требовательно и сурово посмотрел на мать. — Мы должны ему поверить и дать Оле шанс! Лишить её магии мы всегда успеем!
— Не успеем, она вот-вот умрёт! — повысила голос княгиня.
— Пока мы спорим, шансов у неё всё меньше! — заорал на мать Эл и вскочил со стула на одной ноге. — Выходим, мама! Сейчас же! Лично я поползу отсюда на четвереньках!
Княгиня бросила отчаянный взгляд на дочь.
Наверняка, никогда у госпожи Лавровой не было настолько трудного выбора: довериться какому-то пацану с непонятной силой или лишить дочь магии, пока ещё есть возможность спасти ей жизнь.
— Мама!!! — рявкнул Эл. — Не ты одна тут всё решаешь!
Его слова сработали.
Княгиня велела телохранителю взять Эла на руки, а сама стремительно покинула кабинет, бросив на меня красноречивый взгляд, обещающий только одно: если Ольга не выживет, то меня самого засунут в эту капсулу и будут пытать, пока я не сдохну.
Когда в кабинете никого не осталось, я подошёл к капсуле и склонился над Ольгой.
Она действительно умирала.
— Нет, только не сегодня, фаро-ди, — прошептал я и призвал Вертикаль.
Зелёная сжатая формула панацеи была готова к работе — та, что излечивала от всех болезней.
Я забрал её из ячейки и отправил в грудь Ольги, приложив сверху свою ладонь, будто помогая заклинанию войти в тело и уже никуда не деться.
Рука ощутила приятное тепло и мерный стук сердцебиения.
Примерно через минуту лицо Ольги стало приобретать здоровый оттенок, обозначился румянец, а в остекленевших серых глазах появилась жизнь.
Девушка прикрыла веки и глубоко задышала. Ну а потом из её груди вырвались шесть белых лучей — тонких, но ярких (скорее всего, так выглядело высвобождение душ из артефакта). Лучи погасли почти сразу, и как только это произошло, Ольга пошевелилась, а потом открыла глаза.
Я выдохнул и только сейчас заметил, насколько вспотел от напряжения и тревоги.
Девушка медленно моргнула и посмотрела на меня.
— А ведь это ты — тот самый друг Эла, у которого он ещё не увёл невесту, — прошептала она и слабо улыбнулась.
— И не уведёт, — ответил я и наконец убрал ладонь от её груди.
— А где мама и Эл? Я знаю, они тут были, но вышли. Я хоть и находилась в пограничье, но всё слышала и даже видела.
На это я промолчал, хотя её слова значили, что она видела, как я её излечил. Вертикаль она вряд ли заметила, но вот то, что я что-то сделал, положив ладонь на её грудь — конечно, поняла.
В этот момент позади меня раздался торопливый стук каблуков.
— Оля! Оленька! Девочка моя! — Княгиня кинулась к капсуле и стиснула дочь в объятиях.
Она даже не удержалась от слёз. Плакала, обнимала Ольгу и бормотала, что обязательно сделает ей нательную метку, чтобы никто больше не смог причинить её дочери вред.
Госпожа Лаврова была неисправима в своей тотальной заботе.
Ольга обнимала мать в ответ, а сама смотрела на меня, и по её взгляду было видно, что она помнит всё: и про Кладезь, и про формулу, и про золотую пыль, и про остальное.
— Расскажи мне всё, Оля! — попросила княгиня, вытирая слёзы. — Что ты помнишь?
Ольга нежно провела пальцами по мокрой от слёз щеке матери и прошептала:
— Ничего, мама. Я ничего не помню.
Когда Хорхе привёл в кабинет Эла, то княгиня отошла от капсулы, дав сыну обняться с сестрой.
— Оля! Ну ты учудила! — улыбнулся Лаврентий сквозь слёзы.
Она глянула на его ногу, схватилась за лоб и пробормотала с ужасом:
— Ты неисправим, Эл! Я уже говорила тебе?
— Ты даже об этом мне писала! — засмеялся он. — Но мой друг почему-то подумал, что ты просишь помощи! Он чертовски мнительный, не обращай внимания!
Пока они обнимались, княгиня подошла ко мне, обняла и прошептала на ухо:
— Я не знаю, как вы это сделали, господин Ломоносов, но благодарна вам более, чем навечно. И своей благодарностью я одарю вас с лихвой. Но сейчас скажу вам прямо: теперь я готова мстить на полную мощность и без задержек. И мне почему-то кажется, что за прошедшие два дня вы значительно выросли как маг. От вас веет мощью настолько, что меня будоражит. Мы немедленно вылетаем в столицу. Вы готовы?
Она с уважением посмотрела на меня и замерла в ожидании ответа.
— Вот теперь готов, — ответил я.
Глава 39
Я решил давить врага сверху, а не снизу.
Потому что у этого врага тоже имелись связи, деньги, влияние и союзники. И тут многое зависело от того, чей пресс выше и тяжелее — его или мой.
Я выбрал самый высокий и самый тяжёлый.
Княгиня Лаврова не солгала: на императора у неё был не просто выход, а ковровая дорожка. Во всех смыслах.
Именно на ковровой дороже мы сейчас и стояли — я и княгиня.
Вот-вот золочёные двери в императорский рабочий кабинет должны были открыться перед нами.
Неделю мы готовились, чтобы эта встреча прошла именно так, как запланировано.
Собирали доказательства — такие, чтобы «комар не подточил этого самого», как говорит Родион Сергеевич.
Подключали все связи княгини, чтобы эти доказательства дошли напрямую до нужных людей, а вес у госпожи Лавровой тоже был немаленький — уж точно, не меньше, чем у Бориса Ломоносова.
Особенно её уважали в военных кругах. Но самое главное, что у неё нашлись связи даже в Канцелярии тайных и розыскных дел, а это уже тяжёлая артиллерия.
От результатов сегодняшней встречи с императором зависели судьбы многих людей, начиная от Петербурга и Архангельска, заканчивая маленькой деревней на восточных рубежах.
Госпожа Лаврова выглядела всё так же эффектно, да и я, скорее всего, тоже.
Стоял в костюме от модельного дома… нет, не Зельц… а совсем другого портного — из Архангельска. Для меня это было принципиально, хотя княгиня уговаривала меня надеть «что-нибудь более солидное и узнаваемое».
В костюме от Зельц я бы походил на своего отца или на Оскара.