Анна Князева – Чашечка кофе, или Я твой десерт (страница 26)

Мы обсуждали договор больше часа. Я спорила с юристами, соглашалась с финансистами, предлагала компромиссные варианты. Туманов молчал, только слушал и иногда делал пометки в блокноте.

Я почти забыла, что он здесь. Что это его кабинет. Что между нами было то, что было.

Почти.

Когда обсуждение закончилось, юрист и финансист поднялись.

— Завтра жду финальную версию, — сказал Туманов.

— Будет готова, — кивнул юрист.

Они попрощались и вышли. Я тоже начала собирать документы, готовясь уйти.

— Вероника, задержитесь, — услышала я его голос.

Я замерла.

Дверь за юристом закрылась. Мы остались одни.

Я подняла голову. Туманов смотрел на меня. В его глазах не было той холодной отстранённости, которую я видела на совещании. Не было и той дикой страсти, которую помнила по субботе. Что-то среднее. Внимательное. Изучающее.

— Как прошёл первый день? — спросил он.

— Нормально, — ответила я. — Я закончила с правками, отправила юристам.

— Я не о работе.

Я замолчала.

— Вероника, — сказал он, и его голос стал мягче. — Сядь.

Я села. Папка с документами лежала на коленях, и я сжимала её так, что бумага хрустела.

— Ты не спала, — сказал он. — Круги под глазами, руки дрожат. Ты что, не ела?

— Я…

— Не надо врать, — перебил он. — Я же сказал: учись.

Я посмотрела на него. В его глазах не было насмешки. Только то, что я не могла прочитать. Беспокойство?

— Я не могла уснуть, — призналась я.

— Я знаю.

— Откуда?

Он не ответил. Просто смотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего моё сердце сжалось.

— Я тоже не спал, — сказал он.

Я подняла глаза.

— Всю ночь думал о тебе, — продолжил он. — О том, что сказал. О том, что сделал.

— Ты жалеешь? — спросила я, и мой голос дрогнул.

Он помолчал.

— Нет, — сказал он. — Не жалею. Но я мог бы быть… мягче.

Я не поверила своим ушам. Максим Владимирович Туманов, человек, который никогда ни перед кем не извинялся, говорил, что мог бы быть мягче.

— Ты меня пугаешь, — сказала я.

— Я знаю.

— Ты сказал, что я переезжаю. Что мы подаём заявление. Как будто у меня нет выбора.

— Выбор есть всегда, — сказал он. — Я не держу тебя силой.

— Ты держишь меня… — я замолчала, подбирая слово. — Тем, что произошло.

Он встал из-за стола, подошёл к окну. Я смотрела на его спину — широкую, сильную, ту, которую обнимала в субботу.

— Я не умею иначе, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то, чего я никогда не слышала. Усталость? — Я привык всё контролировать. Решать. Приказывать. Это моя жизнь. Моя работа.

— Я не работа, — сказала я.

Он обернулся.

— Я знаю.

Мы смотрели друг на друга, и между нами висело напряжение, которое можно было резать ножом.

— Что ты хочешь? — спросила я. — Честно.

Он подошёл ко мне. Остановился в шаге, и я снова почувствовала его запах — ментол и кедр. Он был везде. В этом кабинете. В моей крови.

— Я хочу, чтобы ты была рядом, — сказал он. — Не в офисе. Не на совещаниях. Рядом.

— Это не ответ.

— Это единственный ответ, который у меня есть.

Он протянул руку, коснулся моего лица. Его пальцы были тёплыми, сухими, и они гладили мою щеку, как в субботу, когда он нёс меня наверх.

— Я не могу обещать, что буду мягким, — сказал он. — Не могу обещать, что не буду приказывать. Это часть меня. Но я могу обещать, что никогда не сделаю тебе больно. Намеренно.

— А ненамеренно? — спросила я.

Он усмехнулся.

— Ненамеренно — возможно. Я умею делать больно, даже когда не хочу.

Я смотрела на него и чувствовала, как тают последние льдинки сопротивления. Он был честен. Впервые за всё время он не играл, не давил, не манипулировал. Просто говорил.

— Мне нужно время, — сказала я.

— Сколько?

— Не знаю.

Он кивнул.

— Хорошо. Я подожду.

Он убрал руку, отошёл к столу.

— Но работа остаётся работой, — сказал он, и его голос снова стал деловым. — Завтра в десять жду финальную версию договора.

Я встала, взяла папку.

— Будет готова.

— Я знаю, — сказал он, и в его глазах мелькнула та самая улыбка, которую я видела в субботу.

Я вышла из кабинета, и только в коридоре позволила себе выдохнуть.