Анна Кэтрин Грин – Покинутая гостиница (страница 2)

– Гонора, я выбрал эту комнату из-за ее удобного положения. Ничего тут страшного нет, и, когда зажгут лампы, ты увидишь, как будет уютно. Будь благоразумна, мы переночуем здесь, потому что я не желаю ходить по лестницам!

Она молчала, но глаза ее блуждали по стенам, а он украдкой следил за ее взглядом.

Тогда и я сама стала разглядывать эту комнату, чтобы понять, какое впечатление она могла произвести на постороннего. Никогда еще она не казалась мне такой мрачной. Помимо чего-то неуютного, что всегда бывает в долго необитаемых комнатах, эта подавляла еще чем-то неопределенным, чего я не могла, да и сейчас не могу объяснить.

Стены были облицованы дубом в рост человека, вся верхняя часть их была закопчена и покрыта пылью. Во всей комнате не было ничего цветного. Громадная кровать с балдахином мрачно и грозно загромоздила угол; все, что когда-то блестело и было ярко, покрылось от времени серым налетом; пол был черен, камин пуст, на стенах ни одной картины. Но на душу действовали удручающе вовсе не отсутствие красоты в убранстве, не ветхость мебели и полинявшие краски. Казалось, стены выделяют ядовитые испарения, всюду чувствовалось точно дыхание призраков, все пронизывало холодом до мозга костей и сдавливало сердце унынием и ужасом.

Единственное окно комнаты обращено было на запад, но даже луч света не решался проникнуть сюда через тяжелые занавески и робко играл на карнизе.

В первый раз пришло мне в голову, что в этой комнате неблагополучно, что здесь обитают духи; я стала бояться чего-то в своем собственном доме, и холодный пот выступил у меня на лбу. Однако я тотчас же опомнилась. В этой комнате ничего не произошло, только, вследствие ее отдаленности, никто ее не брал: никому не приходило в голову выбрать ее ради ее особенного удобства, как это сделал господин Уркварт.

Я попыталась успокоить бедную женщину.

– Не бойтесь, тени все исчезнут, когда я зажгу лампу.

Я хотела раздвинуть занавеси, чтобы впустить немного света, но они были так тяжелы, что сейчас же опустились, точно духи тьмы, свившие здесь гнездо, хотели спрятаться от солнца. Я рассердилась на свою слабость, и, сорвавши занавеси совсем, швырнула их в угол. Последние лучи заходящего солнца проникли в окошко и, точно заблудившиеся, играли на темном полу. Молодая женщина страшно обрадовалась, встала и пошла им навстречу. Она точно рвалась к теплу и свету.

– А теперь мы разведем славный огонь, – сказала я, взглянув на камин. – Сюда влезет большая вязанка дров!

Мне казалось, что он хотел воспрепятствовать этому, но одумался и только беспокойно следил глазами за всеми моими приготовлениями перед камином. Я чувствовала, что присутствие мое тяготит его, но умышленно медлила. Мне так тяжело было оставлять ее наедине с этим мрачным человеком.

Наконец, не находя больше никакого предлога оставаться в комнате, я должна была удалиться.

– Если вам, несмотря на огонь, будет здесь не по себе, приходите ко мне в мои уютные комнаты, – сказала я ей, но знала, что он ее не выпустит из-под своего надзора. Уныние, мрак и одиночество были ее уделом!

Мои предположения оказались верными. Супруги Уркварт пришли к ужину, но очень скоро удалились. Когда еще все другие гости ели жаркое, они окончили есть, встали и вышли. Хотя он во время ужина разговаривал и смеялся, показывая свои белые зубы, но впечатление, которое оставила эта пара, было удручающее. Даже Гетти, такая невпечатлительная, поддалась общему настроению. В продолжение вечера я еще раз зашла к ним.

Они сидели далеко друг от друга: он около своего сундука, она в кресле, которое я для нее принесла. Его лица я не видела, ее же лицо поразило меня своим достоинством и привлекательностью. На нем отражалось столько духовной красоты, столько благородства. По всему было видно, что она рождением, воспитанием и положением в свете выше своего мужа. Но в то время как я вошла, лицо ее выражало такую душевную тоску, что мне хотелось, забывши о том, что я хозяйка гостиницы, броситься к ней, взять ее на руки и прижать к груди ее истомленную горем головку. Порыв мой был подавлен ледяным видом ее мужа, который стоял и смотрел на меня с застывшей улыбкой. Я спросила, не нужно ли им чего-нибудь. Она покачала головой, и слеза скатилась по ее щеке. А он проговорил мне вслед, когда я уже была на пороге:

– Моей жене надо будет поесть на ночь, будьте добры приготовить что-нибудь!

Она изумилась и воскликнула:

– Но, Эдвин, я ведь не привыкла…

Он взглядом заставил ее замолчать.

– Я знаю, что для тебя нужно. Пожалуйста, госпожа Труакс, принесите что-нибудь легкое, вкусно приготовленное!

Я взглянула на нее еще раз. Выражение изумления застыло у нее на лице. Какие были у него намерения по отношению к ней?

Я приготовила блюдо, которое им отнесли в комнату. Затем все в доме затихло и заснуло. Недалеко было до полуночи, всюду были потушены огни; я убедилась в этом собственными глазами, сделав сама последний обход по всем залам и коридорам. Обыкновенно я это поручаю своему старому слуге Бурриту. Тишина и темнота подействовали на меня благотворно после предыдущих волнений, и я уже собиралась заснуть, когда снизу послышался пронзительный крик. Такой крик могли исторгнуть из человеческой груди только смертельный ужас и безумное отчаяние. Затем все смолкло.

«Это госпожа Уркварт», – подумала я и, накинувши платье, и бросилась вниз.

II. Буррит

В передней все было тихо. Когда я приблизилась к их комнате, то у дверей увидела чью-то фигуру. Это был Буррит, который нагнулся и, дрожа всем телом, прислушивался.

– Тише, – прошептал он. – Все прошло, они разговаривают, и он ее зовет «своей милой».

Буррит уступил мне свое место. Они действительно разговаривали; он просил ее успокоиться, она отвечала что-то из чего я поняла, что ее испугал кошмар. Но я люблю все знать основательно и поэтому смело постучала в дверь. Он, вероятно, стоял у самой двери, потому что немедленно ответил:

– Что нужно? Кто там?

– Я слышала крик и боюсь, что госпожа Уркварт опять плохо себя чувствует, – сказала я.

– Нет, ее просто испугал кошмар. Не правда ли? – обратился он, очевидно, к ней.

Я услышала шепот, а затем ее голос:

– Это был кошмар, милая госпожа Труакс.

Я должна была этим удовлетвориться и повернулась, чтобы идти к себе, но натолкнулась на Буррита, который стоял неподвижно и, видимо, не собирался уходить. Я его позвала, сказав, что нам тут нечего больше делать.

– Оставьте меня, – ответил он, – у меня прошел сон; я не могу видеть овечку в когтях у волка, я должен знать, что в этой комнате происходит.

Я знала Буррита и потому не пробовала его уговаривать, а ушла к себе, раздумывая о случившемся. Мне было легче от сознания, что он там остался, хотя его присутствие и не могло принести существенной пользы.

Спокойствие больше не нарушалось всю ночь, и когда я на рассвете вышла, Буррит уже был занят своим делом. Завтрак Уркварт потребовал принести в комнату; мне не удалось освободиться от своих обязанностей, и я поручила это Гетти. Когда она вернулась, я спросила ее о здоровье госпожи Уркварт.

– Она весела и здорова, – сказала Гетти. – Мне сдается, – что она вовсе не так несчастна, как нам вчера показалось, иначе она не подарила бы мне этого червонца.

В ее руке блестела новенькая крона.

– Она сама мне ее подарила и еще, смеясь, добавила, что дает это за вкусный завтрак! – продолжала Гетти.

Я была слишком занята, чтобы думать над ее рассказом. Когда я освободилась, я пошла к ним. Мне хотелось посмотреть, какой вид у госпожи Уркварт, когда она смеется. Я пришла слишком поздно. Она была уже в шляпке и вуали, и лица ее нельзя было разглядеть. Его же лицо поразило меня своим веселым выражением. Это был опять тот же благовоспитанный господин, и, наверное, он наговорил бы мне кучу любезностей, если бы не был так озабочен своим сундуком, который в это время укладывали на телегу. Не хотел ли он помешать мне остаться с его женой? Он пожелал ее раньше проводить в экипаж, а затем уже присмотреть за отправкой вещей. Она послушно, без всякого сопротивления пошла за ним. Я наблюдала за ней, думая, что она играет какую-то роль, по его приказанию, но в ее оживлении чувствовалась лишь радость, что она покидает комнату, которая на нее произвела такое тягостное впечатление.

Когда я увидела, как она легкими шагами спешила к выходу, я обозвала себя дурой за свои неосновательные страхи. Она до последней минуты была мила со мной, тепло пожала мне руки, выглянула из экипажа и кивнула мне, когда он уже отъехал от дома. Но я утратила к ней всякий интерес. Я причислила ее к обыкновенным поверхностным натурам, по которым все впечатления скользят, не оставляя следа, иначе как могла она забыть ужас этой ночи?

Но странно, когда их экипаж и телега с вещами уже давно исчезли из виду и я о них и думать перестала, мною вдруг овладела тревога. Что меня мучило, что заставляло все возвращаться мыслью к этим людям? Куда я ни ходила, чем ни занималась – они стояли перед моими глазами. Это меня и удивляло, и сердило. Если бы не Буррит, я бы, вероятно, постаралась избавиться от этих мыслей, занявшись своими делами, которых у меня было немало. Но он пошел за мною в покинутую Урквартами комнату, запер за собою дверь и стал передо мной с таким лицом, что я сразу поняла, о ком он хочет говорить.