Анна Кэтрин Грин – Дело Ливенворта (страница 9)

– Да, сэр.

– Это единственный случай, когда вы его видели?

– Нет, сэр, – секретарь покраснел, – я видел его еще раз.

– Когда?

– Около трех недель назад.

– При каких обстоятельствах?

Секретарь опустил голову, и на его лице внезапно проступило напряженное, страдальческое выражение.

– Не могу ли я взять паузу, господа? – спросил он после минутного колебания.

– Это невозможно, – ответил коронер.

Лицо молодого человека побледнело еще сильнее.

– Я вынужден упомянуть имя одной дамы, – нерешительно произнес он.

– Нам очень жаль, – заметил коронер.

Молодой человек резко повернулся к нему, и я невольно удивился, как мог когда-то счесть его заурядным.

– Мисс Элеонора Ливенворт! – воскликнул он.

При этом имени все вздрогнули, кроме мистера Грайса. Тот был погружен в тесную и доверительную беседу со своими кончиками пальцев и, казалось, ничего не заметил.

– Разве не противоречит правилам приличия и тому уважению, которое мы все питаем к этой леди, очернять ее имя? – продолжал мистер Харвелл.

Но коронер настаивал на ответе, и тогда молодой человек вновь скрестил руки – жест, означавший решимость, – и низким, напряженным голосом начал:

– Дело лишь в следующем, господа. Около трех недель назад, однажды после полудня, мне пришлось зайти в библиотеку в необычное для меня время. Подойдя к каминной полке, чтобы взять перочинный нож, который я по неосторожности оставил там утром, я услышал шум в соседней комнате. Зная, что мистера Ливенворта нет дома, и полагая, что дамы тоже вышли, я позволил себе выяснить, кто этот незваный посетитель. Каково же было мое изумление, когда я увидел мисс Элеонору Ливенворт, стоявшую у кровати своего дяди с его пистолетом в руке. Смущенный своей бестактностью, я попытался уйти, не будучи замеченным, но напрасно: как раз в тот миг, когда я переступал порог, она обернулась и, назвав меня по имени, попросила объяснить ей устройство пистолета. Господа, чтобы сделать это, мне пришлось взять его в руки. И это, сэр, второй случай, когда я видел или держал пистолет мистера Ливенворта.

Секретарь вновь опустил голову и в неописуемом волнении ожидал следующего вопроса.

– Мисс Элеонора попросила вас объяснить ей устройство пистолета. Что вы имеете под этим в виду?

– Я имею в виду, – слабо продолжил он, пытаясь перевести дух и напрасно стараясь сохранить спокойствие, – как его заряжать, целиться и стрелять.

По лицам всех присутствующих внезапно пробежала вспышка возбуждения. Даже коронер заметно взволновался и некоторое время молча смотрел на склоненную фигуру и бледное лицо стоявшего перед ним человека с выражением удивленного сострадания.

– Мистер Харвелл, – наконец проговорил коронет, – желаете ли вы что-нибудь добавить к только что сделанному заявлению?

Секретарь печально покачал головой.

– Мистер Грайс, – прошептал я, схватив его за руку и притянув к себе, – умоляю вас, уверьте меня…

Но он не дал мне договорить.

– Коронер сейчас потребует вызвать молодых дам, – быстро сказал следователь. – Если вы хотите исполнить свой долг по отношению к ним, будьте готовы, вот и все.

Исполнить мой долг! Эти простые слова привели меня в чувство. О чем я думал? Не сошел ли я с ума? Имея в голове лишь трогательный образ прекрасных кузин, склонившихся в скорби над останками человека, который был им дорог, как отец, я медленно поднялся и, когда было затребовано присутствие мисс Мэри Ливенворт и мисс Элеоноры Ливенворт, выступил вперед и заявил, что, как друг семьи – маленькая ложь, которая, надеюсь, мне будет прощена, – прошу позволения сходить за дамами и проводить их вниз. В тот же миг на меня устремился с десяток взглядов, и я испытал то смущение, какое ощущает человек, который каким-то неожиданным словом или поступком внезапно привлек к себе сосредоточенное внимание всей комнаты. Однако просимое разрешение было почти сразу же дано, и я вскоре смог избавиться от своего весьма неловкого положения. Едва успев это осознать, я уже оказался в коридоре. Мое лицо пылало, сердце билось от волнения, а в ушах все еще звучали слова мистера Грайса:

– Третий этаж, задняя комната, первая дверь у лестничной площадки. Вы найдете молодых дам ожидающими вас.

Глава 6. В новом свете

Третий этаж, комната в задней части дома, первая дверь у лестницы! Что ожидало меня там?

Поднявшись на один пролет, я содрогнулся, оказавшись у библиотеки, которая из-за моего встревоженного воображения казалась мне пропитанной зловещей атмосферой. Я медленно шел вверх, перебирая в уме множество мыслей, среди которых особенно настойчиво звучало давнее наставление моей матери: «Сын мой, помни, что женщина, у которой есть тайна, может быть увлекательным предметом для изучения, но она никогда не сможет быть надежной или даже порядочной собеседницей». Без сомнения, мудрое изречение, но совершенно неприменимое к нынешней ситуации. И все же оно преследовало меня, пока вид двери, к которой меня направили, не изгнал из головы все прочие мысли, кроме одной: я вот-вот встречусь с несчастными племянницами жестоко убитого человека. Я задержался на пороге лишь для того, чтобы собраться с духом перед предстоящей встречей, и уже поднял руку, чтобы постучать, как изнутри раздался глубокий, чистый голос, и я отчетливо услышал эти поразительные слова:

– Я не обвиняю вашу руку, хотя и не знаю другой, которая могла бы или захотела бы совершить это деяние. Но ваше сердце, ваш разум, вашу волю – их я обвиняю и должна обвинять, по крайней мере в глубине своей души. И вам полезно это знать!

Пораженный я с ужасом отшатнулся, прижимая руки к ушам, когда кто-то коснулся моей руки, и, обернувшись, я увидел мистера Грайса. Он стоял рядом со мной, приложив палец к губам, и я лишь уловил тень мимолетных эмоций, слетевших с его спокойного, почти сострадательного лица.

– Ну, ну, – произнес сыщик, – вижу, вы еще не начали понимать, в каком мире живете. Возьмите себя в руки. Помните, они ждут внизу.

– Но кто? Кто это говорил?

– Это мы скоро узнаем.

И, избегая моего умоляющего взгляда, и тем более, не давая никакого ответа, мистер Грайс толкнул дверь и распахнул ее настежь.

В тот же миг нас окутал поток удивительных красок и оттенков. Голубые занавески, голубые ковры, голубые стены. Это было похоже на проблеск небесной лазури в месте, где можно было ожидать только темноту и уныние. Очарованный этим зрелищем, я порывисто шагнул вперед, но тут же снова остановился, пораженный открывшейся передо мной восхитительной картиной. Я увидел великолепную девушку, которая сидела в мягком кресле из расшитого атласа, приподнявшись из полулежачего положения, словно собираясь разразиться громким возгласом. Белокурая, хрупкая, гордая, утонченная, она была похожа на лилию в кремовом одеянии, которое то прилегало к ее стройной фигуре, то мягко колыхалось вокруг нее. Высокий лоб девушки был увенчан слегка приподнятыми бледными локонами, ее одна дрожащая рука сжимала подлокотник кресла, а другая была вытянута и указывала на какой-то отдаленный предмет в комнате. Весь облик этой незнакомки был столь поразителен, столь необыкновенен, что я затаил дыхание, на мгновение усомнившись, вижу ли перед собой живую женщину или же какую-нибудь знаменитую жрицу, вызванную из древних сказаний, чтобы единым величественным жестом выразить высшее негодование оскорбленной женственности.

– Мисс Мэри Ливенворт, – прошептал тот вездесущий голос у меня за плечом.

Ах! Мэри Ливенворт! Какое облегчение принесло это имя. Значит, это прекрасное создание – не Элеонора, что могла зарядить, прицелиться и выстрелить из пистолета. Повернув голову, я проследил за движением ее поднятой руки, теперь застывшей на середине страшного и судьбоносного откровения, – и увидел… но нет, здесь слова мне не помогут!

Элеонора Ливенворт должна быть изображена рукой более искусной, чем моя. Я мог бы полдня говорить о тонкой грации, великолепии, совершенстве форм и черт, которые делают Мэри Ливенворт чудом для всех, кто ее видит. Но Элеонора… Я с тем же успехом мог бы попытаться изобразить биение собственного сердца. Очаровательное, в то же время грозное, величественное, исполненное страданием лицо появилось перед моим взором, и в тот же миг красота ее кузины поблекла в моей памяти, и я видел лишь Элеонору, отныне и навсегда. Когда я впервые взглянул на нее, девушка стояла у небольшого столика, повернув лицо к своей кузине, и одна ее рука покоилась на груди, а другая на столе – весь ее облик выражал некую враждебность. Но прежде, чем внезапная боль, пронзившая меня при виде ее красоты, успела утихнуть, мисс Элеонора повернула голову, и ее взгляд встретился с моим. Весь ужас сложившейся ситуации разом открылся ей, и вместо надменной женщины, выпрямившейся, чтобы принять и растоптать чужие обвинения, я, увы, увидел лишь дрожащее, задыхающееся существо, сознающее, свое положение, и не имеющее ни слова в свое оправдание. Это была жалкая перемена – откровение, разрывающее сердце! Я отвернулся от нее, как отворачиваются от покаяния. Но в ту же минуту ее кузина, которая, по-видимому, вновь обрела самообладание при первом же проявлении чужого волнения, шагнула вперед и, протянув руку, спросила:

– Не вы ли мистер Рэймонд? Как это любезно с вашей стороны, сэр. А вы кто? – обратилась она к мистеру Грайсу. – Вы пришли сказать нам, что нас ждут внизу, не так ли?