Анна Кавалли – Просто конец света (страница 13)

Выпиваю свою порцию настойки, но вместо пьяного спокойствия меня охватывает безотчетная тревога, сжимает горло невидимой рукой, посмеивается голосом той, кого лучше не вспоминать:

– Почти свободны, почти свободны, почти…

За что обшарпанный магазин «Продукты» в торце моего дома прозвали Скворечником – неизвестно. Внутри продается все – от мороженого до прокладок и сигарет, – но с тех пор, как фактической хозяйкой вместо матери стала Лиса, ассортимент расширился.

В пыльном полумраке, пропахшем благовониями, можно разглядеть рюкзаки разных размеров расцветки милитари, на этикетках – подписи «Аварийный запас выживания (универсальный)», «Аварийный запас выживания (премиум-класс)», «Аварийный запас выживания (вип)», на приклеенном к стене листе А4 крупным шрифтом написано: «Еще до Нового года начнется Кали-юга. Грядут последние времена, будь готов ко всему! Купи один „тревожный набор“ и получи скидку 70 % на второй».

Повсюду – на витринах, на столах и столиках, на табуретках – расставлены зеркала разной формы и величины – «Лучшая защита от сглаза, акция – 50 % на все», – и кажется, будто это инопланетные цветы заполонили магазин.

В обстановке Скворечника нет ничего необычного. Необычно другое: Лисы нигде нет, и стоит тишина.

– Смотрел я как‐то раз хоррор, который начинался так же, – Рик задумчиво крутит в руке нож с оскалившейся волчьей пастью на рукоятке.

Вдруг где‐то в недрах Скворечника раздается грохот. Вздрагиваю, пячусь, сбиваю спиной пару зеркал на журнальном столике. Стеклянный звон серебрится в духоте магазина.

– Что, нервишки шалят? Неудивительно – весь район на ушах последние недели, – хмыкает Лиса, появляясь из подсобки с огромной коробкой. – Сорри, гайз, не хотела пугать.

– Не маньяк, и на том спасибо, – выдыхаю.

Лиса вытаскивает из коробки газовые баллончики:

– Кстати, о маньяке. Не хотите? У меня уже одну партию раскупили, все обоссались из-за «лесного потрошителя». Два баллончика по цене одного!

– Мы за другим, – Рик ослепительно улыбается. – Ты же не откажешь?

– Ради тебя – что угодно, волчонок.

– Осторожно, я несовершеннолетний, нас могут не так понять, – смеется Рик.

Лиса ласково щурит желтые кошачьи глаза, шутит про «детишек, запустивших программу самоуничтожения» и идет за сигаретами. Она единственная продавщица в районе, которой плевать на паспорта и возраст, и одна из немногих живых местных.

Кера думала иначе. Кера считала, что Лиса хуже живяков. Кера… Черт. Снова Кера, запретная страница памяти на букву «К», мнемоническое правило для запоминания: «К» – как кабала, капкан, конец, катастрофа, «К» как проКлятие, как нарушенная клятва самой себе.

Лиса уходит за сигаретами, Рик склоняется над прилавком, изучает колоды Таро, а я рассматриваю его отражение в стекле витрины. Кажется, будто два одинаковых парня вглядываются друг в друга сквозь скованную льдом реку. Потусторонний Рик выглядит бледнее реального, про таких моя бабка говорит: «Ни кровинки в лице, упырь упырем», – потусторонний Рик поворачивает голову, смотрит на меня, глаза в глаза, слабо улыбается, шепчет что‐то – пытайся не пытайся, все равно не разобрать.

Вдруг его лицо искажается от боли, на лбу открывается рана. Темная кровь пластмассово блестит, льется по щекам и капает с подбородка; крови так много, что я почти чувствую ее запах. К горлу подкатывает тошнота, становится холодно, так холодно, что меня бьет крупная дрожь, и вот я не вижу уже ничего и никого – только умирающего парня в стеклянном зазеркалье.

Нет, нет, нет!

Кто‐то кричит, кто‐то зовет на помощь, кто‐то, чей голос так похож на мой, – и все гаснет.

– Эй! Да что с тобой, сестренка?

Реальный Рик, живой и здоровый, помогает подняться, приобнимает за плечи, трогает лоб – проверить, нет ли температуры. Лиса смотрит пристально, даже чересчур пристально, так, как будто знает что‐то, – но ничего не говорит.

Выдавливаю улыбку, бормочу: «Все ок, видимо, последствия этого дурацкого гриппа – вижу всякий бред», – тайком смотрю в зеркала на отражения Рика. Конечно, они в точности повторяют движения хозяина. Конечно, ни в одном нет ничего необычного, потустороннего и жуткого. Мне просто показалось.

Рик платит за сигареты и посылает Лисе шуточный воздушный поцелуй на прощание. Каждый раз, когда я вижу этих двоих вместе, мне кажется, что они знают друг друга хорошо, даже очень хорошо – не как приятели, а как друзья. Но Рика спрашивать бесполезно – стоит завести об этом разговор, он меняет тему.

Что ж, наверное, секрет дружбы, настоящей дружбы, отчасти в том, чтобы позволять другому хранить свои тайны – и не пытаться их выпытать.

Выходим из Скворечника в серую октябрьскую прохладу, закуриваем и молча смотрим на морось, переходящую в дождь, – снова, снова, снова этот проклятый дождь, кажется, он никогда не закончится, так и будет идти до самого последнего дня на Земле.

Пахнет влажной землей, пахнет осенью, пахнет как на кладбище. Становится холодно; не стоило сейчас вспоминать о кладбищах, лучше переключиться на что‐нибудь другое, что‐нибудь безобидное и будничное. Хочу подколоть Рика насчет карт, гаданий и Лисы: одно дело – лесная магия, другое – магия Таро, кто вообще в это верит? Но шутку придумать не успеваю.

Рик не отрывает взгляда от стены Скворечника, глаза – два осколка мартовского серого льда, не смотри – обрежешься. Куда он смотрит, в чем дело? Поворачиваюсь – и дыхание перехватывает.

Прямо на меня смотрит Кера. Живая и смеющаяся, будто и не умирала вовсе.

Тетя Света могла выбрать любое фото. Тетя Света фотографировала Катю с самого детства чуть ли не ежедневно. На пони, на пикнике, в горах и на море, в парках и скверах – везде. Но тетя Света решила, что лучший выбор – фото, где Катя – не Катя, а Кера, – смотрит прямо в камеру, будто бросает вызов тому, кто за ней. Взгляд острее складного ножа Рика.

Под фотографией – объявление: «Моя любимая дочь, Екатерина Нюктова, трагически погибла в ночь на 15 октября. Последний раз ее видели рядом с детской площадкой неподалеку от леса в сопровождении неизвестного лица или лиц. Если вы располагаете хотя бы какой‐нибудь информацией, позвоните по телефону, указанному ниже, – любые детали могут помочь расследованию. За ценные сведения полагается награда. Если вы что‐то знаете – не молчите. Убийство Кати – вызов каждому жителю района. Не дадим убийцам уйти от правосудия!»

Наверное, если бы я была готова, если бы знала, что увижу это проклятое фото, меня бы не выбило из колеи. Наверное, я впечатлительная дура. Наверное, встречать живых мертвецов на той стороне в лесу – это одно, а всамделишных мертвых – другое. Наверное, я просто давно не видела Керу, не смотрела ей в глаза, не любовалась нечеловеческой зеленью радужки, потусторонним изумрудным огнем, холодным и манящим, как светлячки над болотной трясиной.

Меня трясет мелкой трусливой дрожью, и сердце бьется громко и больно, стук отдается в висках, растекается гулким эхом по телу. Бум-бум-бум – «трагически погибла», бум-бум-бум – «видели в сопровождении нескольких неизвестных лиц», бум-бум-бум – «не дадим уйти от правосудия», не дадим, не дадим, не дадим.

Рик смотрит на меня, чертыхается, срывает объявление и яростно его мнет. Скомканный лист падает в лужу, черные буквы расплываются серым по намокающей бумаге.

– Видимо, скоро Катей весь район обклеят. Местная звездочка, – говорит Рик. – Привыкай, сестренка, относись ко всему спокойнее, show must go on 9. Мы должны держаться, помнишь? – прижимает меня к себе и целует в макушку. – Давай, улыбнись и скажи, что все в порядке, ну же, – нервно смеется.

– Кажется, план вычеркнуть Катю с Керой из наших жизней прямо сейчас – херовый, – шепчу я.

– Херовее некуда, – соглашается Рик. – Но знаешь что? Пусть по Кате убивается хоть весь район, пусть Кера сколько угодно пытается привлечь наше внимание, мне насрать. И тебе должно быть насрать, слышишь? Не пускай эту муть себе в голову, попробуй отстраниться.

Он прижимает меня к себе все крепче, как будто объятия могут защитить от призраков, утопленниц и темных мыслей, и все становится настолько правильно и хорошо, что мне почти стыдно. Я уже не думаю о ноющих от боли костяшках пальцев, о старых фотографиях и умерших бывших подругах, только о живых односмертниках, – вернее, одном, единственном, последнем и самом родном. Если бы у чар патронуса был запах, то пахли бы они травяной настойкой, сигаретами и мятной жвачкой.

– Надо же, кого я вижу. Демиров и Вестова. – Магия разрушается, защитный купол трескается и разбивается, я отстраняюсь от Рика и вижу перед собой Руслана.

Надо было догадаться, что он может сюда прийти. Надо было предположить, что помешанные на спорте пацаны в трудные времена тоже тайком курят – а логово Лисы притягивает всех подростков района. Не стоило попадаться на глаза Руслану, особенно сегодня, – но слишком поздно, мы уже стоим друг напротив друга.

Катин парень хмурит черные брови, мертвенно-серебристый свет фонарей освещает его осунувшееся лицо, запавшие глаза и свитер крупной вязки под расстегнутым кашемировым полупальто.

Только не смей снова жалеть его, как тогда, на кладбище, говорю я себе.

– Кажется, в конкурсе хеллоуинских костюмов нам не победить. Нарисовался новый чемпион. Изображаешь зомби? Или Данилу Багрова 10 на разборках? – Рик приподнимает бровь.