Анна Кавалли – Просто конец света (страница 12)
то глупо бояться смерти
то смерти нет
хочется ли тебе назад
девица
не хочется не хочется не хочется
оставьте меня тут
оставьте нас тут
навсегда
пожалуйста
пожалуйста
пожалуйста
Пожалуйста, дыши, просто дыши, дай себе отдышаться, вот так! Пожалуйста, вставай, давай поднимайся, ну же! Черт, нет, не выходит, совсем ничего не выходит, будто меня обесточили, выпили до последней капли, даже дышать тяжело.
– Ну-ну, не так быстро, вставай потихоньку, девочка. – Кто это говорит? – Возвращаться на эту сторону всегда тяжело, уж я‐то знаю. – Точно, это старик, тот старик из леса. Прочь, прочь, прочь от меня! – Тише-тише, девочка, не бойся, мы с тобой теперь семья в некотором роде. Односмертнички 8.
– Какие еще односмертнички? – язык тяжелый, едва ворочается во рту, горло пересохшее. – Ты убил меня, да?
Старик смеется:
– Не я, девочка, а лес. Убил – а потом оживил, понимаешь?
Выводит меня из голубятни и заставляет сесть у костра, снова дает что‐то выпить – на этот раз, похоже, всего лишь черный чай. Затем старик приводит Юру и Катю, притихших и ошарашенных, чужих и родных одновременно. Сажусь между ними, обнимаю за плечи:
– Все будет хорошо, так?
Юра слабо улыбается, салютует двумя пальцами от виска:
– Будет. Так или иначе.
Катя устало кладет голову мне на плечо – и молчит, всем своим видом показывает, что ей сейчас не до разговоров.
Мы с Юрой смотрим на огонь костра и никак не можем понять, почему он такой блеклый, неживой, точно нарисованный в мультике, и все вокруг будто выцвело и потускнело. Хочется снова уйти туда, где свет и ничего кроме света, – так хочется, что я чуть не плачу.
Старик нас как будто не слышит и не видит. Видимо, увлечен собственными объяснениями. Говорит, что лес нас выбрал и принял, открыл нам ту сторону, а он, старик, – наш проводник.
– Та сторона – не смерть и не жизнь, это расщелина между. Лимб, посмертие, ирей, убежище, называйте как хотите, ребятки, – посмеивается. – На той стороне нет ни одиночества, ни страхов, ни проблем, ни социальных условностей живяков.
Старик прав. На той стороне время сжимается до пульсирующей точки безвременья, на той стороне прошлое, настоящее и будущее (особенно последнее) – просто слова, и они ничего не значат. Стоит вернуться – и бум: снова попадаешь в замкнутый круг секунд, минут и часов, снова начинают работать кишечник, желудок и мозг, снова появляется желание есть, вспоминается, как дышать, и становится мерзко, что ты – всего лишь скованное земным притяжением существо из мяса, костей, крови и лимфы.
Старик останавливается, тяжело дышит, как будто разговор его измотал. Он тоже выглядит как‐то иначе – как будто за то время, что мы были на той стороне, одряхлел еще больше. Сидит, трясется как в ознобе.
– Что с тобой? – спрашиваю.
– А это уже мое бремя, девочка. Каждый чужой переход я ощущаю на своей собственной шкуре – из меня будто тянут жизнь ниточка за ниточкой. Когда сил не остается, та сторона возвращает вас, односмертничков, назад. Не бойся, девочка, не бойся – таковы правила, таков лес, он держит меня тут только для того, чтобы я помогал живым вроде вас. Так что не переживай обо мне. – Старик задумывается и вдруг добавляет: – Надо вам выбрать имена. Прежние никуда не годятся, ребятки, теперь нужны новые, лесные.
– А какое твое? – наконец подает голос Катя: кажется, она начинает приходить в себя.
– Можете называть меня Крысоловом, – старик отвешивает шутовской поклон. – Ступайте в голубятню. Там видимо-невидимо книжек. Возьмите каждый одну наугад, откройте на первой попавшейся странице, за какое имя глаз зацепится – то и берите.
Делаем как сказал старик.
Мне попадается Джен – от Пламенной Джен из английских баллад, потерявшей брата-близнеца, сошедшей с ума от горя и сожженной на костре за колдовство.
Юре – Рик, от Ричарда, принца сумрачного фэнтезийного королевства, мистика и предсказателя, предвидевшего конец света.
Кате – Кера, от крылатых дочерей ночи и мрака, богинь смерти Кер, пьющих кровь павших воинов.
Юра, Женя и Катя засыпают. Просыпаются Рик, Джен и Кера.
Через две недели и один день после смерти Кати
Черт!
«Нокия» не включается. Год назад биологическая на день рождения подарила свой старый «Самсунг» – в рекламе его называли «мультимедийным монстром». «Мультимедийный монстр» сдох в первый же вечер: живяки не врут, лес в самом деле плохо влияет на гаджеты.
Иронично: «Нокия» – кнопочная, с полустершимися буквами и цифрами и тремя царапинами сбоку – держится куда лучше новых телефонов. Даже сейчас, когда малышка явно дышит на ладан. Другого телефона мне не нужно. «Нокия» – сокровище из прежней жизни, единственное, что осталось от папы. Только бы она включилась, только бы включилась, только бы…
Экран наконец зажигается. На дисплее чернеют цифры 16:55. Рик опаздывает почти на час. Звоню – раз, два, три. Не берет трубку. «Раньше всегда отвечал. Интересно, что изменилось, да?» – усмехается неприятный голосок в голове.
Может, на самом деле причин волноваться нет. Может, я беспокоюсь, потому что мы с Риком не виделись две недели – для нас это рекорд: последняя встреча была еще до смерти Кати, будто в другой жизни (или измерении). Все это время мы синхронно болели – и до вчерашнего дня, то есть до похорон, даже SMS обменивались редко.
Может, Рик не врал, когда говорил, что из-за температуры ему сложно думать, не то что разговаривать по телефону или переписываться. Может, я просто придумываю черт-те что – и между нами все по-прежнему.
Впрочем, пока не встретимся – не узнаю.
В Околесье никого. Дождь выдохся в морось, такую мелкую, что ее видно, только когда проезжают машины и воздух начинает тускло мерцать. На лавочке сидеть холодно и мокро: кажется, еще чуть-чуть – и ожидание станет совсем невыносимым.
Надо отвлечься.
Закуриваю, открываю «Преступление и наказание», но муть про драматичное раскаяние Раскольникова начинает бесить быстрее, чем я ожидала. Вырываю финальные главы, вместе с каторгой, попытками самопрощения и сумрачным хеппи-эндом, кидаю в мусорку. Промахиваюсь. Ветер подхватывает смятые страницы, гоняет их по Околесью.
Тянусь за еще одной сигаретой и слышу рядом родной голос:
– Торжественно клянусь, что замышляю только шалость и немножко хтони.
Рик стоит передо мной, до смешного длинный полуподросток-полувзрослый, весь в черном и коже, ходячий косплей томных сериальных вампиров. На шее – нечто вроде языческого ожерелья с птичьим черепом посередине и пустыми раковинами лесных улиток по бокам, куртка закинута на плечо, майка с короткими рукавами обнажает руки, покрытые от запястий до плеч белыми полосками шрамов, и кажется, будто это и не шрамы вовсе, а дикий звериный окрас.
Поверх старых порезов алеют пять новых. Очевидно, каждый переживает смерть Кати и уход Керы по-своему.
– А в чем прикол ходить без куртки? Понравилось болеть? – хмыкаю.
– Расслабься, сестренка, не заболею. Я же не планирую сегодня падать в реку.
Рик подмигивает мне как ни в чем не бывало, говорит как ни в чем не бывало, в целом ведет себя как ни в чем не бывало, и мне становится почти стыдно: как можно переживать и думать, что между нами что‐то изменится?
– Как вчера прошло на кладбище? Не заметили? – Рик, конечно, о моем спонтанном решении тайно следить за похоронами Кати.
– Боги, да я была сама осторожность! – меньше всего хочется говорить о вчерашнем. – Мог бы хотя бы сегодня не опаздывать. Решила, что ты умер.
– Учитывая, сколько раз мы умирали, вряд ли смерть была бы хорошим оправданием. – Рик небрежно откидывает с глаз платиновую челку – морщусь: натуральный темный мне нравился больше, – садится рядом, достает из рюкзака бутылку «Таежной настойки» и две пластиковые кружки, разливает поровну темную жидкость.
– Это в честь чего?
– Во-первых, если ты не устроила на кладбище перформанс и тебя правда не видели…
– Говорю же: не видели, успокойся.
– …то поздравляю: мы, скорее всего, вне подозрений. Разумеется, мы ни в чем не виноваты, – делает акцент на слово «виноваты», – но сейчас подозревают всех, за исключением стариков и младенцев, а мы главные фрики района и потенциально идеальные козлы отпущения. Так что надо и дальше не отсвечивать и вести себя максимально тихо. Во-вторых, по статистике, убийцами обычно оказываются мужья и парни. Так что я бы на месте следствия поставил на Руслана. И его дружков, кстати. Надеюсь, полиция узнает про их темные делишки. Менты будут в восторге.
– Я так понимаю, есть еще и «в-третьих»?
– Есть. – Рик поднимает кружку и говорит почти торжественно: – Я решил, что было бы правильно помянуть Керу. Самую невыносимую на свете драма квин – и лучшую среди нас. Если повезет – встретимся на той стороне. А Катя пусть идет к черту. Решила обменять хвост на ноги, трахнуть принца и стать образцовым живяком – ок, ее выбор. И последствия этого выбора… – он на пару секунд замолкает, точно подбирая слова. – Словом, все кончено, – залпом выпивает настойку.
– У меня идея, – говорю я. – Давай больше не будем говорить о Кере? И о Кате заодно. Если я продолжу об этом думать – чокнусь.
– Как скажешь, – отвечает Рик.
– Мы ведь почти свободны, да? И однажды можно будет просто забыть… все это. – Закуриваю и смотрю на небо, и оно такое темное, как будто кто‐то замазал солнце серой гуашью – и ни одному лучу сквозь толстый слой краски не пробиться.