Анна Кавалли – Черное пятно (страница 3)
– Дед? – позвал Глеб. Никто не откликнулся. Значит, Иван Павлович все еще с Черандаком.
Тогда кто здесь?
Загадка разрешилась быстро. Кто-то сидел – очевидно, на корточках – за креслом у окна. Кто-то с черными кудрявыми волосами, совсем как у Евы. Но, конечно, это была не она. С чего бы Еве залезать в дом Ивана Павловича и играть в прятки с Глебом?
Нет, за креслом сидела девочка лет пяти, глаза – большие и светлые, ничего общего с карими Евы. Поняв, что убежище обнаружено, она вскочила и бросилась бежать.
– Постой! – крикнул Глеб, но за девочкой уже захлопнулась дверь.
– Дедушка! – раздался детский крик, а потом голос Иван Павловича.
Глеб приподнял брови. Дедушка? Иван Павлович зашел в дом.
– Ну что, познакомился с Верой? – спросил дед, – Это младшая дочка егеря, – мотнул головой, нахмурился, – Единственная, то есть. Вера часто захаживает. Скучно ей тут, поиграть не с кем. Вот и ходит.
– А почему эта Вера зовет тебя дедушкой?
– Ну тебя же не было, вот я и завел других внуков, – засмеялся дед и спросил, – Почему так долго не навещал? Мамка не пускала, да?
Сам не хотел, чуть было не ответил Глеб. Пытался забыть все, что случилось в Нойдале – да не смог. Как там говорил психолог? Иногда, чтобы справиться со страхом, надо посмотреть ему в лицо.
– Молодец, что приехал, – тихо сказал Иван Павлович, – Таким, как мы с тобой, лучше тут, на природе. Города нас сводят с ума.
Города, значит. Не дед, который оставил семилетнего Глеба одного без присмотра в лесу и ушел. На мгновение все вокруг залила ледяная чернота, запахло болотом, к горлу подкатила тошнота.
Глеб прикрыл глаза и досчитал до трех.
– Что это с тобой? – дед нахмурился.
О черном пятне Глеб говорить не хотел и решил сменить тему.
– Слушай, а не знаешь, есть ли тут девчонки постарше Веры? – пальцы сжали в кармане сережку-крыло, – Вернее, одна девчонка. Моего возраста примерно, темноволосая, вся в черном, готка или вроде того. Евой зовут.
Дед как-то странно посмотрел, пристально, а потом пробормотал:
– Нет, никаких Ев у нас нет. Пойду, наберу малины для калиток, – и ушел.
****
Ночью дедов дом ожил. Принялся скрипеть полами, шипеть сквозняком, хлопать форточкой, стучаться ветвями яблони в окно. Глеб перевернулся на бок и закрыл глаза.
Заснуть не вышло.
В памяти раз за разом всплывало одно и то же воспоминание. Вернее, не воспоминание. А черное пятно. Пустота, пахнущая лесным болотом. Страхом. Смертью.
Психолог говорил, что так работает вытеснение. Мозг Глеба просто взял и стер из его памяти день, когда он чуть не утонул на болотах, где-то тут, совсем рядом с дедовым домом. Но уничтоженное воспоминание оставило после себя след. Тоскливую темноту.
Вот почему Глеб решил приехать в Нойдалу спустя столько лет. Надо наконец понять, когда в его жизни все пошло наперекосяк. Вспомнить свою почти-смерть. Глеб надеялся, что для этого не придется идти в лес, на болота. Впереди целое лето. Может, если пробыть в Нойдале достаточно долго, воспоминания вернутся сами собой, и Глеб в конце концов сможет взять и отпустить прошлое. Вдруг тогда закончатся и «шизофренические глюки», как называл видения отец.
Глеб только этого и хотел. Нормальной жизни. Как у всех.
С трех до семи лет Глеб ездил в Нойдалу каждое лето. Отец уже тогда недолюбливал деда, но родителям нужно было «время для себя». Да и мать еще общалась с Иваном Павловичем. Жалела его. Говорила, он сам не свой после смерти жены.
Глеб любил бывать у деда. Сам он этого не помнил, но так говорила мать.
Когда Глебу было семь, дед не доглядел за ним. А дальше были болота, пахнущая гнилью вода, заполняющая легкие, чей-то хохот и страх, наполняющий тело свинцом, тянущий вниз, куда-то в ледяную черноту.
Кто спас Глеба? Почему дед позволил ему уйти на болота? Чем был занят, пока внук ходил один по лесу? Глеб не знал. Помнил только, что это потом он три месяца молчал. Смотрел куда-то в пустоту, не отзывался на свое имя, забывал есть и пить. «Стал овощем», говорил отец.
Посттравматическое стрессовое расстройство. Так это назвал психиатр. Наверное, диагноз был бы другим, расскажи Глеб, что время от времени ему мерещилось всякое. «Шизофренические глюки», как говорил отец.
Глюки выглядели как обычные люди. Вернее, от обычных людей их никак было не отличить. Они так же двигались, говорили и улыбались. Только вот никто, кроме Глеба, их больше не видел.
Случались глюки где угодно.
Порой мать заставала его, мило болтающим с пустотой посреди магазина или аптеки. Время от времени то же самое происходило в школе. Одноклассники смеялись. Думали, Глеб шутит. «Юморист», закатывали глаза учителя. Но лучше считаться клоуном, чем психом.
Отец твердил, что никогда никому нельзя рассказывать о глюках. Иногда он объяснял это тем, что так лучше для Глеба. А иногда, когда выпивал – а в последние годы перед разводом он стал часто выпивать – говорил совсем другое. Наклонялся к Глебу, близко-близко, и шептал:
– Думаешь, я мечтал иметь сына-шизофреника?
Мать сначала плакала.
– Почти все мои родственники сошли с ума, – всхлипывала она, – Говорили сами с собой, уходили в лес и не возвращались, воображали себя знающими.
А потом начала злиться. Обвинять во всем деда. Может, Иван Павлович правда был виноват. Как сказать наверняка, когда не помнишь толком, что произошло? И…
Нет, все, хватит воспоминаний. Иначе Глеб никогда не заснет.
Он перевернулся на живот и открыл глаза. Досчитал до трех – медленно, очень медленно, как учил психолог. Сосредоточился на том, что вокруг него. Расписная тумбочка – боги, почему вся мебель в дедовом доме в рисунках? – белеющая на ней Nokia, наушники, рюкзак в углу. Надо заставить себя подумать о чем-нибудь скучном. Таком скучном, чтобы начало клонить в сон. Надо…
Тук-тук-тук.
Глеб замер. Снова ветка стучит в окно? Нет, не похоже.
Тук-тук-тук.
Кажется, кто-то стучал в дверь. Сердце замерло. Вдруг захотелось, как в детстве, накрыться одеялом с головой, а еще лучше забраться под кровать. Спрятаться от неведомой опасности.
Тук-тук-тук.
Раздался приглушенный голос деда – кажется, он что-то проворчал на вепсском – чиркнула спичка и послышались шаркающие шаги. Скрипнула дверь и потянуло сквозняком. Выходит, дед открыл тому, кто стучал. Но зачем? Кто вообще может прийти к Ивану Павловичу посреди ночи?
Зазвучали голоса. Дедов и другой, мужской, низкий, не голос – рокот далекого грома. Глеб прислушался.
Понять, о чем говорят дед и ночной гость, было сложно. Кажется, Ивана Павловича просили о помощи. Ночной гость умолял куда-то его «проводить». Дед зашептал что-то в ответ. «Глеб», «не разбудить бы», «мало ли, что мальчик может подумать» – вот и все, что удалось разобрать.
Что, если дед и ночной гость обсуждают какое-нибудь преступление? Вдруг Ивана Павловича в Нойдале боятся не просто так?
Дверь захлопнулась. Кажется, дед ушел вместе с незнакомцем. Сердце билось так громко, что отдавалось в ушах. Наверное, разумнее всего было просто лечь спать. Но Глеб не смог.
Что, если тайны деда имеют отношение к черному пятну? В конце концов Глеб приехал в Нойдалу разобраться в прошлом.
Может, для этого стоит сначала покопаться в настоящем?
Он быстро натянул кроссовки, накинул куртку и выскользнул из дома. Сначала показалось, что Глеб упустил деда. Но потом он увидел белый шар, плывущий к лесу. Лампу в дедовых руках, поднятую высоко над головой. За ним шел черный человек, угрюмо опустив плечи.
Глеб отправился за Иваном Павловичем и незнакомцем. Шел почти на цыпочках, крадучись, как вор. Дед и егерь остановились на опушке, пошептались и что-то сверкнуло в свете лампы. Нож, догадался Глеб. У деда в руках был нож.
Иван Павлович оглянулся, и Глеб замер. Казалось, дед посмотрел прямо на него, в упор. Но Иван Павлович ничего не сказал. Только усмехнулся и зашагал в ухающую темноту леса. Мужчина отправился вслед за ним. Белый шар мелькал среди деревьев, становился все меньше и меньше.
Глеб дошел до опушки и замер. Когда-то мать отправила его на театральный кружок. Слышала, что искусство помогает от «бед с башкой», как называл это отец. На первом – и единственном для Глеба – занятии преподаватель дал такое упражнение: надо было вообразить невидимую стену перед собой. Вы касаетесь ее, прижимаетесь щекой, пытаетесь сдвинуть плечом. Но ничего не выходит, стена по-прежнему остается на месте. Тогда Глебу показалось это полным бредом.
А теперь он мог поклясться, что проклятая стена стояла между ним и лесом. И бейся-не бейся, хоть разбей руки в кровь, все равно ее не сдвинешь и сквозь нее – не пройдешь. Мурашки колючей волной растеклись под кожей, сердце забилось сильно и громко, уши заложило, в нос ударил запах болота, а перед глазами начало разрастаться черное пятно. На мгновение все вокруг затопило непроглядной темнотой, и Глебу показалось, что он разучился дышать.
Считать. Надо просто считать. До трех, десяти, ста – сколько потребуется, главное, успокоиться, «заземлиться», советовал психолог.
Раз, два, три – лес нависал черной громадой – четыре, пять, шесть – белый шар окончательно исчез за деревьями, Глеб упустил его, упустил – семь, восемь, девять – назад, надо срочно назад, в дом, пока черное пятно не вернулось – десять, одиннадцать, двенадцать – назад, назад, назад!