Анна Кавалли – Черное пятно (страница 2)

Ему было не по себе. Глеб слышал шепотки, видел, как начали переглядываться между собой пассажиры автобуса, как посерели их лица. От страха? От злости? От всего сразу? Может быть. Никто из них не попросился поехать с ним в Нойдалу. Хотя места в телеге было полно.

Пассажиры стояли плечом к плечу и молча наблюдали. Словно ждали, когда же Иван Павлович наконец уберется восвояси.

И Глеб вместе с ним заодно.

****

– Почему тебя боятся? – телега отъехала от автобуса достаточно далеко, так что Глеб не боялся, что его услышат.

Дед усмехнулся:

– Потому что не дураки. Где это ты так голову расшиб, Глебушка? – видно, решил больше не использовать Hahlakaz pä, – А ну-ка вытрись, а то вон, в крови весь, – и протянул платок, – Таким, как мы с тобой, кровь лучше не проливать зря. Духи учуют.

Духи. Ну конечно. Спасибо, что не вампиры. Глеб вытер липкую щеку:

– Как ты узнал, где я?

– Птичка напела да во сне увидал, – сверкнули нечеловеческой голубизной дедовы глаза.

Глеб с детства ненавидел эти глупые присказки. Почему нельзя прямо сказать, например: заволновался, решил поехать, посмотреть, не случилась ли беда с автобусом.

Отец был прав – как, впрочем, и всегда. Дед любит изображать из себя чародея, провидца, «знающего», как говорили в Нойдале. По словам матери, Иван Павлович начал «терять связь с реальностью» давным-давно, когда умерла его жена. Бабушку Глеб, конечно, не застал. Она погибла еще до его рождения. А мать не любила о ней говорить. Как и о своем отце, Иване Павловиче.

– Он для меня мертв, – говорила мать из прошлого.

– Ты совсем на деда не похож, слышишь? – прижимала Глеба к себе так крепко, что было не вздохнуть.

– Эта проклятая Нойдала сводит с ума, – шептала.

Мать из прошлого не дала бы Глебу снова поехать сюда. Думала, что сына еще можно спасти. Ошибалась она или нет – вопрос, ответ на который может дать только Нойдала.

Глеб точно знал, когда мать из прошлого исчезла. Вскоре после того, как отец собрал вещи и предложил развестись.

– Я так больше не могу, – шептала опустевшая квартира его голосом.

– Наш сын псих, – звенела ледяным эхом.

– Это не исправить, – вздыхала.

Мать впервые соврала на работе, что заболела. А потом целую неделю лежала и пересматривала каждый день один и тот же голливудский фильм – «Привидение». Там про мужика, который умирает и не может отправиться на тот свет, пока не закончит все дела на Земле и не отомстит своим убийцам.

Глеб и сам был в некотором роде этим мужиком. Не мог жить дальше, пока не разрежет пуповину с Нойдалой. Не поставит точку. Не освободится. Не сотрет окончательно из памяти черное, пропахшее болотом пятно.

– Чего задумался? – взгляд у деда тяжелый, не взгляд – а скальпель.

Глеб не знал, что ответить. Вертел в руках испачканный кровью платок и пытался придумать, о чем поговорить с дедом. О погоде? О грибах? Дед вообще собирает грибы? А, может, ходит на рыбалку?

– Kut sinei cläse4?

– Я не говорю на вепсском.

– Надо же, – хмыкнул дед, – А в детстве резво на нем болтал. Видать, забыл, – он оглядел Глеба, –  Куртка-то какая у тебя модная. Кожа, ишь ты. В мое время таких не было. И джинсов тоже. А вот рубашки в клетку мы тоже носили. Это что, все так ходят сейчас?

– Только один охотник за нечистью. Дин Винчестер.

Дед хмыкнул:

– Так значит, за этим ты в наши края пожаловал? Нечисть выводить?

Вроде того.

– А она у вас есть?

– Есть-есть, еще как есть, – засмеялся дед, – Охоться – не хочу, что называется. Только будь осторожнее, – подмигнул, – Как бы она сама не тебя сезон охоты не открыла.

Глеб не ответил. Если все, что говорит дед, принимать всерьез, точно можно сойти с ума. Кому, как ни Глебу, это знать.

А собственные ошибки он повторять не собирался.

****

Легко было представить, как Нойдалу описывают в каких-нибудь криминальных хрониках. Тихое местечко, где не запирают двери, все друг друга знают и никогда ничего не происходит, пока однажды не случается жуткое убийство, разгадку которого так и не удастся найти.

Когда-то Нойдалу с двух сторон окружали озера, но одно из умерло и переродилось в болото. При въезде в деревню серебрилась посветлевшим от времени деревом церковь, щетинилась чешуйчатыми куполами. Вокруг нее – кресты и надгробия. За кладбищем – избы, но не в три окна, низкие, как в Подмосковье, нет, высокие, резные и темные, в несколько этажей, с балконами и кружевными наличниками, украшенными птицами и цветами.

И никого на улицах. Вообще. Будто Нойдала вымерла.

– У вас случился зомби-апокалипсис? – спросил Глеб.

Дед засмеялся:

– Слыхал поговорку? Mecas kaukutte pu nägeb i kuleb5. В лесу каждое дерево слышит и видит. Вот и в деревне каждый дом слышит и видит, да виду не подает. Но, Черандак! – поторопил он коня и зашептал что-то на вепсском, так тихо, что слов было не разобрать.

Черандак заржал, навострил уши и перешел с ленивой рыси на тревожную, почти галоп, будто за ним кто-то гнался. Глеб понимал коня. Ему тоже хотелось бежать, бежать как можно быстрее, лишь бы оказаться где-нибудь подальше от безлюдных улиц и домов, следящих за ним через черные провалы окон.

Вот за что Глеб любил Москву: там ты – невидимка. Всем плевать, кто ты и чего хочешь.

Мимо проносились палисадники, белели лилиями и ромашками, а потом вдруг показался кирпичный дом. Он возвышался над берегом озера, отражался в зеркальной черноте воды. В Нойдале дом смотрелся инородно, будто кто-то вырезал коттедж из журнала про идеальную дачу и прилепил его тут.

– Это хоромы егеря нашего, Лебедева, – пояснил дед.

Глеб проводил взглядом кирпичный дом. Значит, вот где жил мужчина с мертвыми глазами. Теперь понятно, почему лес его не пугал. С чего бы егерю бояться собственной работы?

Изб через десять от Лебедева показался еще один кирпичный дом, но еще выше прежнего, с багровой черепицей на крыше и флюгером-петухом. Правда, Глебу удалось разглядеть только вверх. Вокруг дома темнел забор с колючей проволокой, длинный, такой длинный, что поначалу казалось: нет ему конца.

– А это Терем нашего kunigaz6. Царька.

– Что еще за Царек? – спросил Глеб.

Голубые глаза деда налились синей темнотой.

– Один делец, питерский застройщик, скупил у наших дома за бесценок, поставил забор и вообразил себя царем, – Иван Павлович не говорил, а выплевывал слово за словом, – Видно, забыл, что в наших лесах каждый – гость.

Дед верил во «всякую вепсскую чушь», как говорил отец. Считал, что у домов, лесов, болот – словом, у всего – есть хозяева. Оставлял еду для mecamez7, когда шел за грибами. Обязательно отпускал первую пойманную рыбу. Перед тем, как срубить старую яблоню, просил у нее прощения и оставлял лежать на земле еще сорок дней. Думал, что у деревьев есть душа.

Словом, дед был «психом». Все в семье Глеба это знали. Кроме самого деда.

– Ну, раз этот Царек купил землю – значит, есть деньги, – сказал Глеб, – Что тут плохого?

– А ты, смотрю, рассуждать стал совсем как батя, – хмыкнул дед.

– Я…

Выстрел. Да, это точно был выстрел. Черандал зафыркал и поскакал еще быстрее, телегу качнуло.

Еще выстрел, еще, еще и еще. Глеб завертел головой. Откуда звук?

– Сынок Царька развлекается, – заметил дед, – Глядишь, надоест скоро по банкам да бутылкам палить, на нас охотиться начнет. Poig iškeb tatha8.

Остаток пути ехали молча.

****

Дедов дом стоял на самом краю деревни, у леса.

Огромный, не изба – а целый двор под одной крышей, поделенный надвое сенями. От хозяйственной части пахло сеном и лошадью (неудивительно: там находилось стоило Черандака и сарай), от жилой – мятно-смородиновой прохладой. Под потолком висели пучки трав, расписная печь белела лебедями, улетающими вверх, к черному небу, и распадающимися серебрянные звездами.

Дед сказал, что комната Глеба – в самом конце общей. Совсем как в детстве. Глеб пошел было к двери, как вдруг скрипнула половица и раздался приглушенный возглас «ой». Он замер. В доме кто-то был.