Анна Калинкина – Сетунь (страница 32)

Сегодня папа первый раз взял меня наверх. На мне был такой же костюм, как на нем, только слишком большой для меня, и противогаз. Я никогда не думал, что мир наверху такой огромный – а ведь папа сказал, что это только маленький уголок. Он показал мне реку. Она тоже огромная, но он сказал, что эта река впадает в другую, действительно большую. Я познакомился с собакой по имени Мальчик, теперь она будет охранять меня наверху, так папа ей велел. Мы перешли по мосту на другую сторону реки, и я уже так привык, что мне казалось – я эти места знаю давно. Но мы не стали уходить далеко, потому что мама волновалась за нас, и потому, что собаки далеко тоже не уходят, а без них страшнее. Я спросил у папы, что там дальше, и он сказал, что там есть старая крепость. Когда-нибудь я обязательно туда схожу – посмотреть. А квартиры в домах похожи на наши комнаты в бункере, только бункер копали вглубь, а дома строили вверх. Я удивился, сколько же народу туда помещалось, и спросил у папы, где все эти люди теперь. Он сказал, что некоторых Беда застала прямо в квартирах, и они там и остались, а некоторые успели укрыться и теперь живут в метро. Опять это метро – хотелось бы мне попасть туда, когда я вырасту – не то чтобы жить там, а просто посмотреть. Когда я спросил у папы, почему мы не идем в метро, он ответил, что нам и здесь хорошо. Но это он так за себя говорит, он видел другую жизнь и может сравнивать, а я ведь ничего не видел – зачем тогда он решает за меня? Пока я не вырос, придется его слушаться, а когда вырасту, я, может, все-таки схожу в метро, он говорит, что это не так уж далеко отсюда. Папа сказал, что я молодец, и что он будет иногда брать меня с собой, чтобы я привыкал. Когда вернулись, мама не спала. Я рассказал ей обо всем, что видел, а она почему-то заплакала. Может быть, ей тоже хотелось наверх, а может, она за меня боялась, хотя бояться там нечего, разве что темноты. Но папа говорит – нам могли встретиться злые люди. Интересно, что злым людям здесь делать? У нас-то ведь и взять нечего, а то, что наверху, теперь ничье, и кто первый найдет, тот себе и забирает. Мне кажется, взрослые слишком осторожничают.

Сегодня папа водил нас в старую крепость. Оказалось, одно название, а не крепость. Я думал, она такая, как в книге, и стены сложены из камней, а она огорожена забором, и тот уже местами на земле лежит. Но все равно там очень интересно. Я чувствую, что это необычное место. И еще мне понравилось, что она находится на высоком берегу реки. Папа говорит – там очень давно еще жили люди, и с высоты им легче было вовремя увидеть врагов и отбиться от них. Значит, и у тех людей были враги. Еще там лежали какие-то кости. А мне даже показалось, что там и теперь кто-то живет, но нет, конечно, может, собаки только. Когда я смотрел на воду, у меня закружилась голова. И показалось, что кто-то спросил меня: «Хочешь, все это будет твое?» Я оглянулся на папу, думал – это он. Но потом понял, что голос был прямо у меня в голове, а папа ничего не говорил и ничего не слышал. Я испугался, но не подал виду.

Сегодня что-то выскочило на нас из кустов. Папа не растерялся и выстрелил, и оно упало. Мы увидели, что это как будто собака, только огромная, и шерсть у нее клочками торчит. А наши собаки испугались, даже Мальчик. Они только издали рычали, а близко не подходили. Папа сказал, что придется меня пока с собой не брать – сперва он разберется, что это за собаки и много ли их тут, у нас. Я очень просил его, но он и слушать не хотел. И мама с ним согласилась.

Там, в старой крепости, что-то есть, теперь я это точно знаю. И оно видит нас – так же, как я чувствую его. Оно хочет, чтобы я снова туда пришел. Но если я расскажу папе, он меня не отпустит. Удивительно – неужели никто не знает о нем, кроме меня? Я осторожно спросил у мамы – не кажется ли ей, что в старой крепости и сейчас может кто-то жить? Она странно на меня посмотрела и взяла с меня слово, что я никогда не пойду наверх без спросу. Но даже если я попрошусь, папа скажет «нет». С тех пор как мы увидели ту огромную собаку, он не берет меня с собой.

Сегодня Рустам опять начал возникать, отобрал у меня книжку, которую я пытался читать. Хотя я точно знаю – сам он читать не любит и отобрал просто так. Это он перед Наташкой выделывается. Я злился, и тут мне на глаза попался круглый камень, который папа принес Ирке поиграть. И я вдруг представил – что, если взять этот камень и изо всей силы ударить его по голове? Так, чтоб кости хрустнули! А потом испугался – это же не мои мысли. Вдруг кто-то вкладывает мне в голову такое? И главное – даже страшно сознаваться, потому что представляю, какой крик поднимут родители и как будут за мной следить.

Сегодня мне вообще захотелось открыть дверь в убежище. Встать ночью, когда все спят, и открыть. Взрослые говорят, что воздух снаружи ядовитый, но мне кажется, он нормальный, просто они всего боятся. Хотя тогда в убежище могут попасть чужие собаки и злые люди, но ведь наши собаки предупредят, поднимут шум. А потом я снова испугался – разве я мог такого хотеть? Мне кажется, это то, что живет в старой крепости, подсказывает мне такие мысли. Чего оно хочет от меня? Зачем ему все это?

Кажется, оно пытается мне внушить – остальные мне только мешают. И мне надо от них избавиться, чтобы прийти к нему. И тогда оно сделает меня главным, и сделает так, что звери меня не тронут. А того, кто попробует меня остановить, надо убить.

Мама, папа, простите меня. Мама, ты была права, что не хотела отпускать меня наверх. Из-за того, что мы были в крепости, оно заметило меня и теперь тянет к себе. И не оставит в покое, я чувствую это. Интересно, а папа тоже что-то слышит? Он иногда так странно смотрит на меня. Может, слышит, но он сильнее и не поддается. А может, оно выбрало именно меня.

Простите меня. Сегодня ночью я возьму химзу и противогаз. Возьму пистолет, и отдельно – патроны. Я знаю, как захлопнуть дверь, чтобы защелкнулся замок. Может, мне удастся убить его, и тогда я вернусь. Может, мне удастся уйти от него, и тогда я попробую добраться до метро. Здесь я оставаться больше не могу – дальше будет только хуже. И не смогу я теперь усидеть в подвале после того, как видел небо. Прощайте! Я люблю вас».

Михаил стоял, сжав голову руками. Показать это Ланке, или ей будет только хуже? Все же он решился и отнес тетрадку жене. Она читала при нем, чуть шевеля губами, потом подняла на него воспаленные глаза.

– Миша, возьми меня наверх. Вдруг я почувствую, где он?

– Зачем тебе? – умоляюще сказал он. – Ничего ты не почувствуешь, зачем зря рисковать? Я сына потерял – что, если и с тобой что-нибудь случится?

– А со мной уже случилось, – сказала она, – разве ты не видишь, я уже не живу. Миша, наверное, мы наказаны. Не надо было нам жить вместе и заводить детей. Все равно их всех у нас заберут. Это только начало.

Если бы она кричала, плакала, ему было бы легче. Но этот тихий бесстрастный голос был невыносим. А еще невыносимо было думать, что его мальчик, его чуткий, впечатлительный мальчик, которому он уделял куда меньше времени, чем его сестре, сейчас, может быть, лежит где-то во тьме с перегрызенным горлом. Михаил старался не думать о том, что именно случилось с Максимом, только надеялся, что если он погиб, то быстро, и не слишком страдал перед смертью.

Следующей ночью Михаил все же сходил на Сетуньский Стан. Он крался, прислушиваясь к ночным шорохам, а у входа, у той покосившейся будочки, замедлил шаг – у него подгибались ноги. Он боялся обнаружить окровавленные останки сына. Он прекрасно отдавал себе отчет, что шансов выжить одному на поверхности у того практически не было. Когда-то знакомый говорил ему – если пропавшего не находят в течение трех дней, значит, он, скорее всего, уже мертв. И ведь то было в прошлой жизни, а применительно к этой срок можно сократить – ну, например, до одной ночи. И все же врач надеялся – сам не зная, на что. В свое время он проводил с детьми беседы, рассказывал им, что в крайнем случае можно передневать на поверхности, запершись в какой-нибудь пустой квартире, если не смогли вернуться в бункер к утру. Скорее, то были уроки на будущее – детей пока одних не выпускали. Но сам он всегда возвращался, никогда не оставался днем наверху.

Наконец, собравшись с духом, врач осторожно вошел на территорию. Показалось ему, или черепов под ногами прибавилось? Он увидел кострище, в котором что-то чернело – вроде бы тело. В голове у него зашумело, в глазах потемнело. Откуда-то долетел заунывный крик ночной птицы.

– «Вот и все, – подумал он, бессильно опускаясь на колени. – Как я теперь вернусь домой, скажу Ланке?»

Сделав над собой усилие, он посветил фонариком. В углях лежал полуобгорелый идол.

Михаил принялся обшаривать территорию, не обращая внимания на шорохи в кустах, на тоскливые завывания каких-то тварей невдалеке. Он осмотрел почти всю поляну, заглянул даже в чернеющие провалы подъездов. Он даже крикнул несколько раз: «Максим, сынок!» Ему отозвался воем какой-то зверь, судя по звукам, двигавшийся в его сторону. И врач понял, что все бесполезно. Не найдет он сына. Тот мог забрести в одну из квартир многоэтажного дома, его могли утащить хищники, не оставив ни следа, ни клочка одежды, по которым можно было бы догадаться, где его искать. И лишь в одно Михаил не верил – что мальчик мог самостоятельно добраться до метро.