Анна Калинкина – Сетунь (страница 22)

Что-то мелькнуло в глазах Федора, какая-то безумная надежда. Он торопливо принялся натягивать на себя всю свою одежду, намотал на лицо шарф. Михаил облачился в химзу и противогаз, сделал ему знак рукой – пошли.

Дверь бункера распахнулась, выпуская клубы пара. Двое вышли в темноту ночи. Бледный свет луны освещал голые черные кроны, снег был мягким и рыхлым. С ветвей капала вода.

– Иди, – сказал Михаил. И Федор, озираясь, сделал несколько шагов вперед. Еще раз оглянулся на дверь бункера, бросил быстрый взгляд на Михаила, словно прикидывая, не удастся ли оттолкнуть его и проскочить обратно. Но потом, видно, вспомнив об остальных, двинулся в сторону соседнего дома, оставляя в рыхлом снегу глубокие следы.

Черные тени появились вокруг незаметно – перебегали, скрываясь за деревьями, все ближе. Михаил на мгновение ощутил сквозь ткань, как в руку его ткнулся твердый нос. Потом пес безмолвно двинулся следом за вторым человеком, что уходил по снегу. Припал к земле, вдыхая вкусный запах добычи, не упакованной в химзу. Этот человек был ему незнаком, но он нес с собой запахи бункера – можно ли его трогать? Хаски оглянулся на Михаила, но тот молчал, не останавливал.

В этот момент оглянулся и Федор – и увидел припавшего к земле зверя.

– А-а-а-а, – истошно закричал он. – Помогите!

И кинулся бежать очертя голову. Тогда, словно это стало сигналом, стая кинулась на него.

– Помоги, – еще раз успел крикнуть он перед тем, как острые зубы сомкнулись у него на горле.

Михаил, не дожидаясь, пока стихнет последний хрип, шагнул к двери убежища. У него не было никаких сомнений в том, что он все сделал правильно. Вот только с этого дня, видя Мальчика, он в первый момент вздрагивал. Не возникнет ли желание у собаки, привыкшей к человеческому мясу, схватить за горло и того, кого пока она слушается и считает другом? Врач напоминал себе, что ведь существовали раньше псы, натасканные на людей, которые не смели трогать своих хозяев, хотя незнакомых запросто могли порвать. Но хаски не изменил своего отношения к нему: по-прежнему ластился, вилял хвостом и признавал за старшего. И постепенно Михаил не то, чтобы привык – успокоился. В этом безумном мире, где люди готовы были убивать друг друга, где нарушались все табу, странно было бы ждать иного от собак. Но псы, видимо, четко делили людей на друзей и чужих.

В бункере иной раз было очень шумно, но матери старались, чтобы малыши не слишком докучали мужчинам. Дядя Гена сильно сдал, но, казалось, был доволен, что в бункере звенят детские голоса. Конечно, дети были бледными и худыми, но они принесли радость взрослым – а вместе с ней и новые заботы. Едоков прибавилось, а добытчиками по-прежнему оставались только Михаил с Гариком.

Женщины сидели с детьми по очереди, и те привыкли ко всем троим обращаться «Мама». Сначала, пока малыши еще только учились ползать, а затем ходить, пробуя на вкус все подряд, главная нагрузка доставалась Гуле. Ланка то и дело неважно себя чувствовала, сказывалась больной, а Михаил не настаивал, чтобы она через силу нянчилась с маленькой Ириной. Тина, проведя первые три месяца возле дочери неотлучно, постепенно слегка успокоилась и уже не возражала, когда Гуля первой подходила к кричавшей Наташке. И при первой возможности снова заваливалась на топчан с книгой. Старые распри вроде отошли на второй план, но Михаил иной раз ловил неприязненные взгляды, которые Тина кидала на Ланку.

Когда же малыши подросли настолько, что им уже можно было рассказывать сказки, они начали больше времени проводить с Ланкой. Та, хоть и сказывалась больной, не возражала, чтобы вокруг нее и по ней ползали дети. И что-то им рассказывала, а иногда читала – Михаил не особо вникал, что именно. Они с Гариком принесли сверху еще книг, в том числе и детских. Гуля получила возможность больше времени проводить на кухне, а Тина – на кровати с книгой, все были довольны, и никто не возражал против такого порядка вещей.

И пусть с появлением малышни хлопот прибавилось, дети словно вдохнули новую жизнь в измученных взрослых. Будто бы вместе с ними появилась надежда.

Хоть и маленькие, они уже показывали характер. Михаил, как ни редко их видел, успел понять, что Иришка – вся в себе, серьезная, Наташка – не в меру бойкая, а Рустам очень не любит делиться своими игрушками и готов, чуть что, пустить в ход кулаки.

Однажды из комнаты, где лежал дядя Гена, раздался громкий плач Наташки. Михаил кинулся туда и увидел, что старик лежит неподвижно, а девочка отчаянно теребит его за уже холодеющую руку.

После этого все долго ходили подавленные – чувствовали, что с его смертью ушло что-то важное, что теперь следующим на очереди будет кто-то из них.

Глава 7

Отцы и дети

Ланка через три года после рождения Ирки забеременела снова. Ходила с большим животом и Гуля. Тина, кажется, тоже была бы не прочь родить еще одного, но Михаил с тех самых пор избегал ее, и она это чувствовала. Но у нее хватало гордости молчать о своих переживаниях, и врач был благодарен ей за это. Хоть и тощие, дети росли, как на дрожжах, женщины едва успевали перешивать им одежду, если мужчины не находили в квартирах пустых домов подходящей. Кажется, одежда вскоре грозила превратиться в настоящую проблему – во многих квартирах она уже сгнила, обветшала от постоянной сырости, расползалась в руках. И лишь случайно можно было наткнуться на крепкие и пригодные к носке вещи, при всей непритязательности подземных жителей.

Маленький Максим-Ингвар появился на свет болезненным, и Ланка тряслась над ним так, как никогда не нянчилась с Иркой. Его дочь чувствовала себя заброшенной и все жалась к отцу. Он старался развлекать ее, когда были силы, рассказывал о прежней жизни, приносил игрушки, найденные в квартирах наверху. Он рад был, что у Светланы появился смысл в жизни, но иной раз ощущал досаду – так, как к малышу, она никогда не относилась ни к нему, ни к Матвею, ни к дочери.

Ребенок Гули родился мертвым. Но маленькая женщина перенесла горе на удивление стойко. Помогала Ланке с малышом, и в ее темных глазах ничего нельзя было прочесть. Михаил не сомневался, что она будет рожать еще.

Однажды маленькая Ирка взобралась к отцу на колени. Она вообще предпочитала его общество – мать вроде и была с ней ласкова, но как будто все время думала о своем. Иногда Михаил задавался вопросом – не вспоминает ли она оставленного в метро Матвея? Его самого не раз точила мысль о ребенке, которого они бросили на чужие руки, по сути предав. Что с ним случилось? Умер он во младенчестве или выжил? Сколько ему сейчас, если выжил – четыре вроде? На кого похож? И знает ли, что он – приемный, что собственные родители отказались от него? Точнее, собственная мать – имя отца Ланка так и не назвала Михаилу. Иногда даже приходило в голову – а если бы Ланка его попросила разыскать в метро Матвея, пошел бы он? Он и сам не знал ответа, хорошо, что она никогда не высказывала такого желания.

Ирка потеребила задумавшегося отца за ухо и тихо-тихо попросила:

– Папа, не ходи к реке. Там живет водяной, он утащит тебя.

– Откуда ты знаешь, что я хожу к реке? – удивился Михаил. Женщины читали детям какие-то книжки из тех, что они с Гариком приносили, но Михаил не знал, какое представление выносили из них дети о верхнем мире.

– Слышала, как мама говорила.

– В нашей реке нет водяного, не бойся, – сказал он. Но, кажется, девочка не поверила. Вздохнула устало, будто это она была взрослой, а он – несмышленым ребенком, не чующим опасности.

– Что ты им рассказывала? – спросил потом Михаил у Ланки. – Что там Ирка говорит про водяного?

– Ничего особенного. Сказки Андерсена читала, – рассеянно отозвалась Ланка. – Думаешь, не стоит?

– Не знаю. Стоит, наверное. Должны же они хоть что-то знать о прежней жизни.

Михаил вдруг вспомнил, что сказки Андерсена, хотя и являлись в его время непременным атрибутом детства, производили на него неоднозначное впечатление. Некоторые из них были, на его взгляд, слишком уж трагичными. Например, про несчастную девочку со спичками он никогда не любил думать. А еще вспоминался чей-то череп, который зарыли в цветочный горшок, и малышка, которой вроде бы отрубили ноги, потому что они все время пускались в пляс. Он поморщился. Это уж слишком, так можно далеко зайти. Действительно, всем читали эти сказки – и его дети пусть слушают. Они и так многим обделены, пусть хотя бы с помощью воображения перенесутся в другую жизнь, где цветут розы и поют соловьи. Но вот соловья, кстати, он слышал как-то летней ночью. Да, он уверен, это был именно соловей. Даже странно, что маленькие певчие птахи уцелели. Впрочем, и многие животные тоже ухитрились пережить Катастрофу. Взять хоть тех же собак, и хорошо еще, что волков здесь не водилось. Впрочем, кто им теперь мешает наведаться в опустевший город? Он тогда и не подозревал, что придется им вскоре столкнуться кое с кем похуже волков. А жена, между тем, задумчиво говорила:

– Не так уж много они узнают полезного из сказок. Там все больше какие-то чудовища. Ребенка с воображением можно сильно напугать. Но мне же мама читала, вот и я им буду. Тем более Рустам вообще ничего не боится, Наташка тоже чересчур бойкая. Да и Ирка – вполне уравновешенная. Думаю, как будут чуть постарше, надо их познакомить с греческими мифами. Ты поищи книгу, а если не попадется, я так, на память буду им рассказывать.