Анна Измайлова – Босс по контракту (страница 37)

Мама, будто почувствовав, что мы с Алексеем сейчас тонко балансируем между “всё хорошо” и “сейчас кого-то вынесет”, резко сменила траекторию.

— Так, — сказала она и хлопнула ладонью по столешнице. — Раз уж ты, Оля, настаиваешь на “в процессе”, а мой сын изображает из себя ледяную глыбу… надо тебя хоть чем-то порадовать.

— Я не настаиваю, я… — начала я, но она уже шла в соседнюю комнату.

Алексей сидел напротив, локти на столе, пальцы сцеплены.

— Она сейчас вернётся с чем-то, что меня унизит, — сказал он ровно, почти без выражения.

— Не может быть, — я приподняла бровь.

— Не злорадствуй заранее, Ольга.

— Я? — я показала ладони. — Я вообще ангел.

Из комнаты донёсся шорох, потом короткое “ага!”, и мама появилась на пороге, держа в руках толстенный фотоальбом в потрёпанной обложке.

— Ну всё, — сказала она, опуская его на стол с удовольствием. — Сейчас мы познакомимся по-настоящему.

Мама распахнула альбом.

На первой странице был Алексей… не Алексей. Маленький, круглолицый, с огромными глазами. Стоит на ковре, в руках пластмассовый самолёт. Рядом чья-то нога в шерстяном носке, и кусок дивана с пледом.

— Это ему два, — сказала мама. — Здесь он ещё притворялся нормальным.

— Мам... Я тебя прошу.

— Прошу я тебя обычно вынести мусор, — отмахнулась она. — А сейчас я рассказываю Оле, за кого она, теоретически, может выйти замуж.

Я не выдержала и хмыкнула.

Мама перелистнула страницу.

— А вот здесь… — она сделала паузу, наслаждаясь эффектом. — Мой сын впервые решил, что правила - это условность.

Фотография: маленький Алексей стоит в прихожей, совершенно серьёзный, в резиновых сапогах, и в руках держит… половник. Причём половник явно был вытащен из кастрюли с супом и использован как оружие. На заднем плане распахнутый шкафчик, и на полу рассыпаны крупы.

Следующая фотография: Алексей уже чуть постарше, лет пять-шесть, сидит… на горшке. Причём не просто сидит, а сидит в позе начальника совещания: спина ровная, руки на коленях, взгляд деловой. На голове — бумажная корона из какого-то журнала. В руке — детская книжка.

Я уставилась на фото и секунду честно пыталась понять: смеяться или извиняться за смех. И, конечно, победил смех. Я захохотала так, что у меня слёзы выступили.

— Боже… — выдохнула я между приступами. — Он… он даже на горшке выглядит так, будто сейчас будет требовать отчёт по кварталу!

Мама хлопнула ладонью по столу, счастливая, что нашла союзника.

— Вот! Я тебе об этом и говорю! Он родился уже с этим своим директорским видом. Я тогда зашла и чуть не выронила полотенце. Он на меня посмотрел и сказал: “Мама, не мешай. У меня процесс”.

Я согнулась над столом, утирая слёзы рукавом, и не могла остановиться.

Алексей сидел как статуя.

— Удали это, — процедил он маме.

— Ага, сейчас, — фыркнула она. — Это бумажный альбом, сынок. Тут кнопки “удалить” нет.

Я выдохнула и сказала уже мягче:

— Алексей… это не издевательство. Это… — я снова фыркнула, но сдержалась. — Это очень… живо.

Мама продолжала листать, и там шли кадры один за другим: Алексей в первом классе, с букетом гладиолусов, лицо недовольное, как будто его заставили выступать на публике; Алексей в спортивной форме, и подпись на обороте “пытались отдать на фигурное катание - сбежал”; Алексей с разбитой губой и глазами “я не виноват”.

— Вот этот, — мама ткнула пальцем, — особенно показательный.

На фото Алексей стоял в комнате, рядом - сломанная настольная лампа. Он держал в руках кусок провода.

— Он решил, что может сделать “умный свет”, — сказала мама. — В девять лет. Нашёл папину отвертку. Залез куда не надо. И когда я прибежала на запах палёного пластика, он сказал: “Мама, всё под контролем”.

Мама, будто почувствовав, что мы уже достаточно “разогреты”, закрыла альбом и поставила его в сторону.

— Ладно, — сказала она, наливая нам всем ещё чаю. — Хватит компромата на сегодня. Оля, ты не думай, что я тебя пытаюсь загнать в загс завтра. Я просто… радуюсь. Он у меня… — она посмотрела на Алексея внимательно. — Не умеет показывать любовь.

Алексей резко отвёл взгляд, будто эти слова были слишком личными.

Пирог закончился. Чайник остыл. За окном уже темнело, стекло становилось зеркалом, в котором отражались лампы и наши движения.

Мама ушла “помыть посуду” и на самом деле оставила нас в тишине. Я слышала, как в раковине шумит вода, как стукаются тарелки, и эти бытовые звуки почему-то действовали успокаивающе.

Алексей поднялся со стула.

— Пойдём, — сказал он.

— Куда? — я насторожилась автоматически.

Он посмотрел на меня и на секунду задержался взглядом, будто вспомнил наш разговор в коридоре.

— На крыльцо. Подышать. Если ты не против.

***

Крыльцо было деревянное, чуть влажное от холодного воздуха. Лаванда в кадках стояла как маленькие кустики памяти о лете. Небо было низкое, тёмно-синее, и где-то вдалеке слышались редкие машины.

Холод мгновенно влез под воротник и отрезвил. Я втянула воздух, он был чистый и резкий, пах дымком и землёй.

Алексей встал рядом.

Несколько секунд мы просто молчали. Я слышала, как в доме за спиной еле-еле бормочет телевизор, как на кухне мама шуршит полотенцем.

Алексей опёрся рукой о перила.

— Ты сегодня… — начал он и остановился, будто слово не подошло.

— Сегодня я была на грани сбежать, — честно сказала я, не глядя на него. — Сначала от твоей мамы. Потом от тебя. Потом от самой себя.

Он выдохнул так, что в воздухе появился белый пар.

— Я видел.

— И всё равно назвал меня невестой, — добавила я.

Он повернул ко мне голову.

— Я сказал это… потому что мне хотелось, чтобы это было правдой, — произнёс он тихо. — Не потому что я решил за тебя. А потому что… я дурак, который иногда путает желание с правом.

— Не люблю, когда меня ставят перед фактом, — сказала я медленно. — У меня внутри сразу включается сирена. И я начинаю искать выход.

Тишина снова навалилась, и в этой тишине было слышно, как у меня внутри крутятся мысли: верить — не верить, можно — нельзя, снова сломает — не сломает.

— Но, — продолжил он, и я напряглась на этом “но”, — я хочу тебя.

Я замерла.

— Не в смысле… — он коротко усмехнулся, будто понял, куда мой мозг сейчас побежал. — Хотя и в этом смысле тоже. Я хочу тебя в своей жизни. В своём доме. В своих планах. Я хочу делать так, чтобы тебе было спокойно рядом со мной. И я хочу… — он сжал перила сильнее, словно подбирал слова, которые ему не свойственны, — …сделать тебя своей.

Меня будто ударило по груди. Не больно — скорее резко, как холодным воздухом в лицо.

— Ты сейчас понимаешь, как это звучит? — спросила я.

Он не отвернулся.