Анна Иванцова – Удачный сезон (страница 16)

– А как же она тогда… – рассеянно пробормотал он.

– Что?

– Ну… – Вова немного смутился. – Как же она тогда свою пионерскую юность-то прожила?

Таисия только пожала плечами.

– Хороший вопрос. Мне она никогда не рассказывала.

– Ты меня, конечно, извини, но… Она странная, – еще больше озадачился парень.

– У каждого свои странности, разве нет?

– Конечно, но не настолько же.

Тут в дверь громко постучали и, не дожидаясь ответа, в комнату вошла Лидия Степановна.

– Дождь снова начался. Вот ведь…

Женщина осеклась, увидев все еще сплетенные в косу волосы дочери. Ее лицо, и без того длинное и бледное, совсем вытянулось и окончательно утратило краски. А голос, до того спокойный, приобрел глухие, незнакомые Владимиру нотки.

– Таисия, что это у тебя на голове?

Дочь ничего не ответила, лишь нервозно отодвинулась от своего кавалера и принялась торопливо разбирать красиво уложенные пряди. Владимир не спускал глаз с учительницы. Та заметила это, но нисколько не смутилась.

– Неужели ты не видишь, Володя, ей не идет.

– Да идет вообще-то, – осмелился возразить парень.

Лидия презрительно хмыкнула, поправив костяшками пальцев строгую шишку на затылке.

– Да что вы, мальчишки, в этом смыслите… – Ее пристальный взгляд снова обратился к дочери. Та безразлично смотрела в заплаканное окно. Уголки ее тонких губ были опущены.

– Володя! Воло-о-одя!

Внезапный крик, прорвавшийся сквозь монотонный стук дождя, заставил всех вздрогнуть.

– Это мама, – успокаивающе улыбнулся Владимир, поднимаясь. – Чего она орет там на всю улицу?..

Крик повторился. В нем ясно слышались визгливые, истеричные нотки:

– Домой, Володя! Хватит там шашни крутить!

– Да иду я! – раздраженно крикнул парень и бросил извиняющийся взгляд на Таисию: – Увидимся.

Когда за ним закрылась дверь, Лидия Степановна подошла к окну, рядом с которым сидела дочь, уставилась поверх ее головы в серый расплывшийся мир.

– Это он заплел тебе волосы? – произнесла она слабо, почти безжизненно.

– Он, – ответила девушка со вздохом, ожидая, что мать вновь примется за нотации. Но та вдруг указала на что-то за окном.

– Смотри-ка… Галина звала его потому, что к ним снова пришли полицейские.

Тая вгляделась в неясные силуэты на соседнем участке. Действительно, Галина Петровна, скрестив на груди полные руки, с явно выраженным недовольством смотрела, как в дом входит Владимир в сопровождении высокого тощего полицейского.

– К ним уже третий раз приходят, – напряженно продолжала Лидия Степановна. – Ко всем соседям по разу, как и к нам, а к этим Зубовым – третий.

– И что это, по-твоему, значит? – внимательно глядя на мать, спросила Тая.

Женщина поплотнее укутала плечи в шаль, поджала тонкие губы.

– Хорошего – ничего, особенно для тебя, – мрачно заверила она.

Таисия смотрела не отрываясь, на ее лице застыл нелетний, колючий холод.

– Почему же?

– Потому что Владимир сюда больше не ходок, пока все эти дела не закончатся. Ведь неспроста полиция к нему так неравнодушна. Он приятный молодой человек, но стоит пока притормозить. Убийцей может оказаться любой.

Ни один мускул не дрогнул на лице девушки. Лишь враждебный блеск в глазах говорил о ее чувствах.

– Ты это только что решила? – едко спросила она.

– Это значения не имеет, – Лидия сдержанно села в кресло. – И не вздумай перечить. Это серьезно.

Таисия и не думала. Слишком хорошо она знала свою мать.

Галина плакала, зажав рот кухонным полотенцем, чтобы не услышал сын, закрывшийся в одной из комнат. В ушах мучительно звучали слова молодого, но такого наглого полицейского:

«Свидетелей, которые могли бы подтвердить тот факт, что вы, Владимир Сергеевич, ехали семичасовым рейсом, не нашлось. Автобус был набит битком, вашего лица никто не запомнил. Если вы, конечно, вообще в нем находились…»

Горло сжимали неприятные спазмы, в затылке пульсировала знакомая боль: снова поднялось давление. Женщина тяжело поднялась со стула, прошла к буфету, нашарила нетвердой рукой на полке таблетки.

Она не могла смириться с мыслью, что ее сына, ее Вовку, подозревают в убийствах. Неправильно это, несправедливо! Но молодой поганец в форме ясно дал понять, что Володя под особым наблюдением. От этого обстоятельства мать просто с ума сходила. Она-то знала: сын ее замечательный, добрый человек, такой воспитанный, такой аккуратный, такой… И как только эти хлыщи этого не видят?! Галина всегда была твердо убеждена: в нашей стране нет никакой справедливости. Те, кто заслуживает наказания, свободно ходят и наслаждаются жизнью, даже берут от нее больше, чем самые хорошие из людей, а невиновным вешают их грехи, за кои те платят своими годами. Но женщина никогда и вообразить не могла, что такое случится с ее любимым сыном. Доказательств, правда, пока не было. Да и быть не может! Но разве трудно «блюстителям закона» их сотворить?

Галина в отчаянии всхлипнула и чуть было не проглотила рассасываемую таблетку. Сил думать о чем-то уже не осталось.

«Пойду лягу, утро вечера мудренее», – решила она и нетвердой походкой направилась к старенькому пружинистому диванчику.

Глава четырнадцатая

Дождь, мой добрый приятель… Снова твоя мягкая, успокаивающая песня ласкает усталый слух. Вот бы вечно наслаждаться ею, бросив все, спрятавшись где-нибудь в далеком и глухом местечке, где не было бы никого, кроме меня и дождя. Странно, что за лирические мотивы заиграли вдруг в сердце? Вокруг ведь полный кипиш: дачники из общества (да и из соседних тоже) рвутся по домам. У кого-то работа, дела, а кто-то просто в панике. А некоторые – от тупости. Нечего, мол, им указывать, где быть и как жить. Убийства – дело полиции, так пусть сами и разбираются. У законников от таких твердолобых проблем впятеро больше; попробуй-ка проконтролируй всех и каждого, да еще и вычисли среди них убийцу. Да и погода теперь – сплошные дожди. Дорога местами – там, где улицы победнее и не посыпаны гравием, – расползается под ногами, а к окраине общества, там, где близко река, и вовсе невозможно ходить: земля больше похожа на болото. Так что несладко приходится нашей доблестной полиции. А значит, мне попроще. Может, поэтому и на лирику потянуло.

Пойти на улицу, что ли? Насладиться в полной мере этим чудесным дождем. Ведь других дел пока не предвидится.

Ловко выскальзываю из комнаты на крышу веранды. Прислушиваюсь. Только дождь шелестит в кромешной темноте. Мурлыкавший весь вечер гром, похоже, уснул, как и люди в тесных, охваченных беспокойством домиках. И лишь я стерегу его сон, даже дышать стараюсь тихо-тихо. Кажется, что во всем этом бесконечном мире бодрствую только я.

Но тут краем глаза улавливаю какое-то движение. Острое напряжение сковывает мышцы. Оглядываюсь так внимательно, как только позволяет темнота. Никого не видно. Но движение было, и это несомненно. Мои чувства отточены, как спрятанный под матрасом нож.

И вот, спустя бесконечно долгую минуту, я все-таки умудряюсь углядеть ночного невидимку. Это всего лишь мотылек. Большой, маячащий светлым призраком над отцветшим кустом пионов. Странно, в такую-то погоду… Ведь для него, малявки, одна лишь капля дождя – целое озерцо. Похоже, и среди чешуекрылых встречаются исключительные… личности. Губы трогает улыбка. Личности, пришло же в голову. Просто особи.

Необычная бабочка садится на что-то. Скорее всего, на огромный – по ее меркам – цветок, сложив светлые крылышки. Смотря на нее, я будто снова возвращаюсь назад, в детство, где было так много бабочек. У меня даже имелась своя коллекция. Капустницы, махаоны и многие другие красовались на куске красного бархата, вставленном в рамку под стекло. Был даже один уникальный экземпляр – большая черно-золотая красавица. Мне удалось ее стащить на одной скучной выставке в ботаническом саду, куда мы ходили всем классом. Забавно теперь вспоминать тот трепет, тот воровской задор, когда у меня получилось незаметно обломить ветку, где восседала бабочка, и сунуть в портфель.

Коллекция по сей день радовала бы мне глаз, не попадись она матери.

Я и сейчас, словно наяву, вижу искривленные гневом и отвращением губы, выплевывающие обидные, болезненные слова:

– Что это еще за убожество? Немедленно отдай, я выброшу! И нечего распускать нюни! Вечно ты собираешь всякую гадость. И в кого только у тебя столь дурные привычки?

Мать вырывает из моих рук красивую рамку, знает, что так просто я ее не отдам. И уходит, закрыв за собой дверь на замок, чтобы мне не вздумалось проследить, куда уносят мое сокровище. Я вслушиваюсь в удаляющиеся шаги, а потом – в далекий гулкий стук. Это массивная рамка ударяется о металлический бок мусорки во дворе. Так, в рыданиях, я постигаю еще одну истину: дорогие сердцу вещи нужно прятать как можно дальше. Даже от самых близких людей. Желание собрать новую коллекцию вылилось из меня вместе со слезами, но только не желание ловить бабочек. Не редких, правда, а обычных капустниц.

Бывает, подойду к цветущему кусту, присмотрюсь. Бабочки, с виду все такие одинаковые, раскрывают мне свои характеры. Да, они действительно у них имеются. Одни ленивые, медлительные. Такие, когда ловишь их ладошками, замирают, успокаиваются, будто принимая любую уготованную судьбу. Другие же, наоборот, шустрые. Поймать их непросто. Они лавируют в воздухе с удивительным, иногда даже кажущимся просчитанным проворством. А когда все-таки попадаются, бьются в руках с отчаянной, изнурительной для своего крохотного тельца силой. Они борются за свою жизнь и свободу так, что заставляют сердце биться в удвоенном ритме. Ловить таких мне всегда было намного интересней и приятней. В особенности – нанизывать черное, извивающееся, беспомощно шевелящее усиками тельце на длинную тонкую иглу, где оно и расставалось со своей и без того короткой жизнью.