Анна Иванцова – Удачный сезон (страница 14)

Егорова-старшая, к досаде полицейского, никакой полезной информации не дала. Рассказала лишь то, что Бровкин и так знал: что Владимир Зубов закрутил роман с Таисией, что все соседи очень взволнованы последними событиями, а сама Лидия Степановна – в особенности, потому как является матерью хорошенькой девушки, то есть потенциальной жертвы маньяка. Зубова она охарактеризовала как приличного молодого человека, воспитанного, аккуратного, серьезного. Еще бы, подумал про себя Бровкин, покажи себя парень с другой стороны, впустила бы его строгая учительница к себе в дом.

Таисия же могла рассказать что поинтересней. Если, конечно, Зубов не промыл ей мозги.

Когда пришло назначенное для беседы время, в дверь сторожки-штаба постучали.

– Входите, входите, – проворчал следователь, открывая в толстом рабочем блокноте новую чистую страничку.

Девушка вошла, разбавив духоту комнаты свежим, пахнущим дождем воздухом. На ней было легкое синее платье, усеянное темными мокрыми пятнышками.

– Здравствуйте. Я Егорова Таисия.

– Здравствуйте, здравствуйте, Таисия, – покивал Бровкин и указал на стул. – Присядьте.

Девушка села, сложив на коленях руки. Выглядела она спокойной, только под глазами лежали густые тени. Спит, наверное, плохо. Боится?

– Дождь опять начался? – участливо поинтересовался следователь, прочистив горло. Он никогда не начинал опрашивать сразу, давая человеку тем самым немного обвыкнуться в незнакомой обстановке.

– Да, – кивнула девушка, окидывая беглым взглядом комнату. – Ну и июль нынче.

Тут Антон Николаевич был абсолютно согласен.

– И не говорите. И вам отдых ни весть какой, и нам работать неудобно.

– Есть какие-нибудь новости? То есть, узнали что-нибудь?

– Как раз это я хотел спросить у вас, барышня, – отклонил вопрос Бровкин, не став рассусоливать про тайну следствия и все такое.

– Я с участка не выхожу, мама настояла, – пожала плечами девушка. – Что я могу узнать? Только как мухи со скуки дохнут.

– Ну как же, к вам ведь кавалер наведывается.

Похоже, она немного смутилась.

– Да. Но мы с Вовой стараемся поменьше говорить обо всем… этом.

– А что так? Все вокруг только и делают, что обсуждают убийства. Не каждый день ведь такое творится.

Егорова внимательно взглянула на него.

– Будь вы на моем месте, вы бы тоже обходили эту тему.

– Возможно. Но я, слава богу, не на вашем месте, а на своем. И мне хотелось бы знать: как Владимир отреагировал на то, что мы проявляем к нему повышенный интерес?

Таисия опустила глаза. Видимо, вопрос несколько расстроил ее.

– Он злится, как ему еще реагировать. Говорит, что вы… то есть, полиция, зря теряете время.

– Вот как, – Антон Николаевич предполагал, что Зубов поведет себя именно так. Обычная реакция подозреваемого на работу полиции. – Злость преступлением не является.

– Еще он говорил: «Надо же было так лохануться с этим автобусом». Прошу прощения за выражение.

Вот, разговор уже пошел в нужное русло.

– А что конкретно он имел ввиду?

Таисия спокойно пояснила, хоть по ее глазам было видно: она знает, что этот вопрос не раз поднимался полицейскими.

– Он купил билет на автобус, но опоздал. Пришлось покупать новый, на более поздний рейс. Если бы пришел вовремя, проблем бы не возникло.

– Это точно. Ни у него, ни у нас.

Следователь сделал небольшую паузу, потом спросил:

– А вам не показалось странным, что серьезный и аккуратный во всем человек, коим ваша мама охарактеризовала Владимира, опоздал ко времени отправления?

– Вовсе нет, – чуть улыбнулась девушка. – После обеда в городе такие пробки, что пешком быстрее. Вы должны знать.

Антон Николаевич недовольно сдвинул брови. Две толстые полоски над переносицей соединились в одну.

– Вы часто ездите на дачу? – задал он вопрос, на который не было смысла отвечать неправдой.

– Да, – уверенно кивнула Таисия.

– Вы когда-нибудь опаздывали на дачный автобус? – быстро бросил следователь новый вопрос, проверяя, изменится ли что-нибудь во взгляде или мимике опрашиваемой. Нужно было понять, настроена она прикрывать Зубова или нет.

– Я всегда езжу дневными рейсами. – Ни один мускул не дрогнул на лице девушки. Она не врала, если не была в этом деле виртуозом. – Так мы договорились с мамой. Вечерами в автобусах полно пьяных. Днем спокойней.

– Я вас понял, – кивнул Бровкин, откидываясь в кресле. – Значит, Владимир сказал, что попал в пробку?

– Именно.

Повисло недолгое молчание. Следователь уже было собрался отпустить Егорову, как та вдруг неуверенно, как-то скомкано заговорила:

– Я понимаю, вы наверняка подумаете, что я хочу выгородить Вову, но я должна сказать кое-что. Мы с Вовой… – Таисия вдруг умолкла, будто бы не решаясь продолжить.

– Говорите, говорите, – подбодрил следователь, – а уж как это рассмотреть, разберемся.

– Хорошо. – Девушка вздохнула, нервно оправила складки темного платья. – Мы с Вовой замечали некоторые странности за другим человеком.

Бровкин наморщился. Такого поворота он не ожидал.

– Интересно. И за кем же?

– За… – Лицо девушки скривилось, будто она сейчас расплачется. Но глаза остались сухи. – За мамой. За моей.

– Что?! – Следователь с грохотом привстал. – За Лидией Степановной?

Таисия коротко кивнула.

– И какие такие странности вы заметили за пожилой женщиной? За педагогом, уважаемым человеком?

– Мне неприятно об этом говорить, – Егорова-младшая осеклась, поерзала на жестком стуле, потом нехотя продолжила: – Как-то раз я проводила генеральную уборку в квартире. Обычно это делала мама. Она педант и ужасно не любит, когда я пытаюсь ей как-то помочь. Вещи не так кладу, пол не так мою и так далее… А тут она в больницу попала, и я решилась взять дела в свои руки. Вымыла все, перебрала вещи в шкафах. И когда добралась до маминого комода… – Девушка ненадолго умолкла, смежив веки. Фрагмент прошлого, выуженный из памяти, увлек ее за собой из душного, пропахшего терпким мужским парфюмом кабинета. Глухим голосом она продолжила: – Как я уже говорила, мама педант. Все вещи были разложены по ящикам аккуратными, ровными стопками. Светлые в одной стороне, темные – в другой. Можно было их и не трогать, но я решила побрызгать ящики духами. Ну, чтобы одежда приятно пахла и не залеживалась. И тот предмет, который лежал в одном из дальних углов самого нижнего ящика, совершенно не вписывался в общий порядок. И этот предмет… Он выбил меня из колеи.

Следователь слушал, не перебивая. Таисия открыла, наконец, темно-карие, почти черные глаза. В них плескался страх.

– Это были волосы, – совсем тихо произнесла она, – сплетенные в толстую длинную косу.

– Хм… – Бровкин задумчиво почесал подбородок. – Вы после говорили об этом с матерью?

– Конечно, – слабо кивнула девушка. – Я испугалась, найдя такое. Хотела выбросить, но… Не знаю… Не осмелилась, наверное. Это ведь было в маминых вещах. Я не могла так просто распоряжаться… Поэтому решила закончить с уборкой, оставив находку на месте. Когда мама вернулась домой, я решилась спросить. Разговор, правда, не получился. Мама просто разозлилась и велела, чтобы я навсегда позабыла привычку совать нос в чужие вещи.

– И вас это не насторожило?

– Нет.

Толстенные брови полицейского поднялись. Тогда Таисия пояснила:

– Мама всегда была замкнутой. Сама себе на уме. И говорила лишь то, что считала нужным сказать. Я давно привыкла к этому. Решила, что столь странная и… жуткая реликвия была дорога ей как память.

– В каком смысле?

– Ну, знаете, некоторые женщины сохраняют пеленки, пинетки, прядки волос, первые выпавшие молочные зубы своих детишек. На память. Некоторые оставляют даже плаценту.

Бровкин поморщился от отвращения и пробубнил себе под нос:

– Или волосы и ногти своих жертв.

– Что, простите? Я не расслышала.