Анна Ильина – Плакальщица (страница 2)

— Здравствуйте, — начал он.

Анна не позволила ему договорить. Она узнала его походку, узнала запах дешевого одеколона, который он использовал вместо сигнатурного «Лесной свежести».

— Проходите, — сказала она, отступая. — Тяжелая посылка?

— Не очень, — он переступил порог, и дверь захлопнулась за его спиной.

Он не заметил, что в прихожей темно. Не заметил пленки на полу. Не заметил, что за ним стоит голографический датчик движения, подключенный к ее телефону — еще один привет из корпоративного мира безопасности.

Когда он повернулся, чтобы спросить, куда поставить коробку, Анна ударила его печатью по виску. Раз. Два. Три раза, прежде чем он упал, хрипя и держась за голову.

Она была сильнее, чем он думал. Годы тенниса и тренажерного зала оставили свой след.

Она связала его изолентой. Перетащила в ванную, где стены были оклеены пленкой.

Ветров пришел в себя быстро. Слишком быстро. Он смотрел на нее снизу вверх, и в его глазах не было страха — только любопытство.

— Вы же та… — прошептал он, прищурившись. — Жена. Профессорша. Я помню вас по фото в газете. Вы же должны были…

— Сломаться? — Анна наклонилась, держа в руке его же скальпель, который она вытащила из его кармана, пока он был без сознания. — Умереть от горя?

— Вы не поймете, — он попытался улыбнуться, но кровь из раны на виске стекала по щеке. — Это было… необходимо. Они были выбраны. Алгоритм…

— Алгоритм? — Анна присела на корточки. — Ты убил мою дочь, сука. Мою дочь, которая верила в Деда Мороза. Моего мужа, который всю жизнь спасал больных. Ради какого-то алгоритма?

— Они были… слабыми звеньями, — прошептал Ветров. — Вы же юрист. Вы знаете, что система… она должна очищаться. Я очищал. Я был инструментом.

Анна поднесла скальпель к его горлу. Ее рука дрожала. Восемь недель она жила ради этого момента. Ради того, чтобы посмотреть в глаза убийце и увидеть там хоть что-то человеческое. Раскаяние. Страх.

Но там было только безумие. И она поняла, что если оставит его живым, он скажет на суде, что невменяем. Он выйдет через пятнадцать лет. Или через десять. Или он сбежит

из психиатрической больницы, используя свой же метод.

— Ты не инструмент, — сказала она тихо. — Ты ошибка системы. А я — юрист. Я умею исправлять ошибки.

Она сделала это медленно. Как он сам — одним движением. Чисто. Без мучений. Хотя ей так хотелось заставить его кричать.

Когда он осел, хлюпнув по плитке, Анна села на пол ванной. Она держала в руках окровавленный скальпель и смотрела на его глаза, которые уже не видели. Она ждала облегчения. Ждала, что горе отступит, уступив место священному чувству выполненного долга.

Но пришла только пустота.

Она смыла кровь в унитаз. Убрала пленку. Запаковала тело в два мешка для строительного мусора, которые она купила заранее. Она взвесила его — семьдесят два килограмма — и разделила вес так, чтобы унести в два приема. Она вывезла его в багажнике своей старой «Тойоты» на стройку заброшенного ЖК на окраине, где заложила в фундамент будущего магазина, залив бетоном.

Она работала всю ночь. Методично. Как юрист, закрывающий сделку. Как Курьер, убирающий следы.

Когда утро застало ее дома, она приняла душ. Сожгла одежду. Выпила виски.

И тогда она поняла.

Он был не единственным.

В мире, где так много безнаказанных преступников, где полиция разводит руками, где дети умирают от рук маньяков, которые потом сидят в камерах с телевизорами и правами на переписку, — ее работа только начиналась. Она не была больше Анной Морозовой, звездой юридической фирмы. Она была тем, кто приходит туда, где закон молчит.

Она была Плакальщицей. Но не той, что кричит на похоронах. Она была тем, кто плачет последней — после правосудия.

Анна допила виски и открыла свой ноутбук. В почте уже лежало письмо от администрации одинокого клиента — пожилого мужчины, убитого врачом по ошибке, дело которого замяли за взятки. Файл с доказательствами был прикреплен.

Она улыбнулась. Впервые за два месяца.

И начала планировать.

Глава 2. Шёпот на похоронах

Прошло три месяца с того вечера, когда бетон залил последние следы Игоря Ветрова. Анна вернулась к работе, но это была уже не та женщина, что раньше защищала корпоративные интересы в залах суда. Она стала тенью, призраком в строгих костюмах, который совершенно не замечал, как коллеги перешёптываются за её спиной о «бедной Морозовой, так и не оправившейся от трагедии».

Она не оправилась. Но и не сломалась. Она превратилась во что-то другое — в существо из нержавеющей стали, чьё сердце билось только тогда, когда она думала о правосудии. О той пустоте, что осталась после убийства Ветрова, она не говорила даже самой себе. Пустота эта требовала заполнения, и Анна нашла способ её утолить совершенно случайно.

Всё началось с похорон пожилой уборщицы из их бывшего дома — тётки Клавы, которая когда-то подарила Маше плюшевого зайца. Анна пришла из вежливости, из чувства долга, из остатков человечности, которые ещё дымились в её груди, как угольки под пеплом. Она сидела в последнем ряду холодного крематория, в пальто цвета мокрого асфальта, и слушала, как чужие люди плачут над чужой смертью.

И почувствовала странное, почти наркотическое облегчение.

Здесь, среди этих слез, она не была изгоем. Здесь её собственная боль смешивалась с общим хором скорби, становясь невидимой, как капля чернил в океане. Она пришла на следующие похороны — незнакомого пенсионера, о котором прочла в некрологе

на сайте морга. Потом на похороны погибшего в ДТП менеджера. Затем — девушки, утонувшей подо льдом.

Каждый раз она сидела вдалеке, маскируясь под коллегу, соседку, дальнюю родственницу. Она слушала речи, внимала деталям, выуживала из разговоров родственников то, что не писали в официальных отчётах. И каждый раз, возвращаясь домой в пустую квартиру, она чувствовала, как пустота немного отступает, заполняясь чужими историями.

Тот зимний день, когда она впервые увидела их, был особенно хмурым. Похороны проходили на Ваганьковском кладбище — молодого парня, убитого при ограблении киоска. Анна стояла под голым деревом, прикрываясь зонтиком от мокрого снега, когда услышала странный звук.

Это был хор. Не церковный, не похоронный марш. Это был плач. Женский, многоголосый, выстраданный, профессиональный.

Три женщины стояли у самого гроба, склонив головы под чёрными платками. Их плач был идеальным — не слишком громким, чтобы не перекричать священника, но достаточно выразительным, чтобы задать тон всей церемонии. Они рыдали гармонично, поочерёдно, поддерживая друг друга, словно аккомпанемент скорби.

— Плакальщицы, — прошептал стоящий рядом сторож, старый мужчина с запахом табака и вечной мерзлоты. — Заказные. Теперь модно стало — нанимать таких, если родственники сами плакать не умеют или если умер одинокий. Чтоб не стыдно было покойнику уходить.

Анна уставилась на них. Она видела профессионалов. Людей, для которых траур — работа. Люди, которые приходят на чужие похороны, чтобы создать атмосферу, чтобы поддержать тех, кто не может выпустить слёзы. И вдруг — озарение, яркое и холодное, как вспышка фотокамеры в темноте.

Они были невидимыми. Призраками на чужих траурах. Никто не спрашивал их имен, документов, родства с покойным. Они приходили, плакали, уходили — и знали всё. Они слышали шёпот на похоронах.

— Где их найти? — спросила Анна у сторожа, не отрывая взгляда от женщин у гроба.

— В обслуге кладбища есть объявления, — пожал плечами старик. — Или в храмах спросите. Но работа не для вас, барышня. Тяжёлая это работа. Не каждая выдержит каждый день смотреть на чужую смерть.

Анна не ответила. Она уже думала о том, как эта работа позволит ей присутствовать на похоронах тех, кого убили безнаказанно. Как она сможет слышать то, что не слышит полиция. Как станет невидимкой в мире, где невидимыми становятся только жертвы.

Найти их оказалось проще, чем она думала. Объявление висело на доске в церковной лавке у храма Николая Чудотворца: «Хор плакальщиц „Вечная память” набирает девушек. Требования: выносливость , хороший слух, умение держать ритм. Оплата сдельная».

Анна позвонила по указанному номеру. Трубку взяла женщина с хриплым, прокуренным голосом, представившаяся Региной Петровной.

— У вас есть опыт? — спросила та без предисловий.

— Я потеряла семью, — ответила Анна честно. — Мужа и дочь. Я знаю, как плакать.

Тишина в трубке затянулась. Потом Регина Петровна сказала:

— Приходите завтра в десять. Будет прослушивание. Адрес запишите.

Прослушивание проходило в подвальном помещении недалеко от станции метро «Тушинская». Сырость, запах ладана и дешёвого парфюма, облупившаяся штукатурка на стенах. В комнате стояло семь стульев, на которых сидели женщины разного возраста — от двадцати до шестидесяти. Все в чёрном, все с красными глазами, хотя плакать ещё никто не начинал.

Регина Петровна оказалась сухонькой женщиной лет пятидесяти с лицом, похожим на выветренную древесину. Она смотрела на Анну испытующе, оценивающе.

— Плакать на заказ — это искусство, — сказала она, обходя кандидаток. — Не надо корчить рожи и выть, как волчица. Надо плакать красиво. Скорбь должна быть достойной. Вы должны становиться зеркалом для родственников, чтобы они видели в вас свою боль и наконец-то могли заплакать сами. Это — терапия. Это — служение. И это — работа.