Анна и – Зимняя коллекция детектива (страница 164)

– Почему случайно?! Серьги Жене подарил Вадим. А их потом мог, например, обнаружить Петр. Нашел и понял, что связь жены с его другом продолжается. Вот тебе и мотив убийства.

– Что ж, может быть, – неожиданно согласилась Леся. – А ты, кстати, не задумывался: почему именно в день убийства нам с тобой предложили халявные ски-пассы? Кому и зачем понадобилось, чтобы я и ты весь день проторчали на горе?

– Так сложилось, – пожал я плечами. – Просто Стелла с Родионом именно в тот день собрались в Рованиеми… То есть, – запнулся я, – не в Рованиеми, а, как мы сейчас знаем, каждый по своим делам… Но все равно – так совпало…

– Ах, опять совпало… – с прежним сарказмом протянула Леся. – А почему, скажи мне, убитый Вадим лежал на кровати весь голый? И еще: почему сразу после убийства (ты сам мне рассказывал!) в ванной вашего коттеджа была открыта форточка? Кто-то проветривал? Но зеркало над раковиной, как ты говорил, все равно слегка запотело… И еще один вопрос: почему, когда я в день убийства вернулась с горы в наш коттедж, одна чашка стояла не в посудомойке, а просто в раковине?.. И, кстати, помнишь еще один эпизод – я тебе о нем тогда на подъемнике рассказывала… Почему в ночь перед убийством твоя Женя не дала своему супругу Петру?

Обиженный и ее высокомерным тоном (тоже мне, подумаешь, блин, великая сыщица) и тем, что имя Жени она теперь употребляла не иначе как совместно с притяжательным местоимением «твоя», я воскликнул:

– Да ты, по-моему, просто «почемучка»! «Почему северное сияние светит?! – передразнил я ее. – Почему чашка в раковине, а не в посудомойке?!» Да поставили ее туда. Просто так!.. Кто-то попил воды и автоматически поставил. Ты думаешь, что все на свете должно сопрягаться со всем! Что все факты должны укладываться один к другому. Ну давай – еще полярное сияние к убийству привяжи!

Леся усмехнулась, однако ответила серьезно, но миролюбиво:

– Может, и привяжу… А кстати: ты тут, как раз в связи с сиянием, упоминал про Петины обострения? Откуда ты вообще взял, что Петр Горелов не совсем психически здоров?

– Как?! – воскликнул я. – Мы же сами с тобой в его чемодане таблетки нашли!

Девушка дернула плечом:

– А может, это не его таблетки, а, как раз наоборот, твоей Жени?

– Не называй ты ее «моей»! – перебил я. – Никакая она не «моя»!

– О’кей, о’кей, – пошла Леся на попятную. – Согласна: не твоя… Я о другом – о ее несчастном погибшем муже. Тебя, по-моему, не удивило, что мы антипсихотическое лекарство у Пети нашли, не так ли? Значит, ты еще до таблеток предполагал, что у него с головой не все в порядке? Почему?

– Как «почему»? А все его поведение? Это самоубийство, дурацкое, нелепое…

– Но, по-моему, – проницательно заметила Леся, – ты и до вашей с ним ссоры полагал, что у него с крышей не в порядке… Вот я и спрашиваю: откуда ты это взял? Изначально?

И тут я вспомнил – и, честно говоря, слегка смутился. Но не потому, что в свое время невольно подслушал чужой разговор, а потому, что до сих пор не рассказал о нем Леське.

– Я об этом случайно услыхал. Еще в самый первый день, как только мы сюда приехали…

– И что же ты такого подслушал?

– Вот как раз то самое! Что у Пети с головой проблемы.

– А кто разговаривал?

– Та самая «моя Женя», – передразнил я ее, – говорила об этом своей подружке Насте. Что она боится, как бы у ее мужа здесь обострения не случилось.

Лицо Леси вспыхнуло какой-то искрой. Огнем некоего (непонятного мне) вдохновения.

– Ах, вот оно как… – протянула сыщица.

– Что такое? – переспросил я.

– Да нет, ничего, – ушла от ответа Леся.

А вскорости полярное сияние, словно обидевшись, что мы перестали обращать на него внимание, не захотело бесцельно расточать краски и свернуло свои занавесы. Только звезды остались равнодушно сиять на небе – и ратраки не менее равнодушно ползали по земле…

Через минуту, прошедшую в молчании – девушка, казалось, о чем-то напряженно размышляла, – она вдруг досадливо воскликнула:

– Нет, все равно не сходится!

– Что у тебя не сходится? – спросил я участливо, однако детективша ответила вопросом:

– Иван, ты не замерз?

– Нет, а ты?

– Я тоже нет. Пойдем еще прогуляемся? До нижней станции гондолы.

И снова ей не пришлось меня уговаривать. Насчет ночных прогулок я завсегда пожалуйста.

От ближайшего к нашим домикам подъемника (возле которого мы с Лесей находились) к гондоле вела длинная пологая трасса – просека в лесу. Не раз и не два я пролетал по ней на своем борде. Но то бывало днем, когда вокруг полно народу и по дороге скользит, вздымая снежную пыль, веселая пестрая толпа на лыжах и досках. Теперь, ночью, мы были здесь совсем одни, нас сопровождали только ледяные звезды, и лес вздымался темной стеной по обе стороны дороги.

– Я ничего не понимаю! – вдруг воскликнула Леся с ноткой отчаяния в голосе. – Ни-че-го!

– Что ты не понимаешь? – спросил я участливо.

– Кто убил. И почему. Не сходятся концы с концами. Убить мог любой из нас.

– Ну почему любой? – переспросил я весело. Я хотел развлечь ее, обратить наш серьезный разговор, который мне, признаться, уже прискучил, в шутку. – Я, например, не мог убить. Да и ты тоже.

– Почему? – не приняла она шутейного тона. – Почему мы с тобой не могли?

– Давай будем исходить не из того, что мы с тобой хорошие, а из возможностей. А мы оба весь день были на горе, на виду. А когда вернулись в коттеджи, Вадим был уже мертв… А может быть, стоит идти от противного? Понять для начала, кто НЕ МОГ убить, и вычеркнуть их из списка?

Тут вдруг за нашими спинами вспыхнул мощнейший свет. Леся вздрогнула, и мы оба оглянулись. Сзади, по просеке, на нас наползал ратрак. Он, видимо, уже разутюжил гору и теперь направлялся к новому месту работы. На искристый в лучах прожектора снег упали две наши длинные тени. Они укорачивались по мере того, как трактор приближался к нам сзади.

– Не могла убить своего мужа и Настя, – вернулся я к прерванному разговору.

– Правильно, – кивнула Леся. – Почему?

– Да потому, что она все время была с нами на горе, мы ее практически не теряли из вида.

– Икзэктли[20], – согласилась девушка.

– И Женя убить тоже не могла.

Снова прозвучал вопрос «почему?». Видимо, начинающая сыщица проверяла себя, а мои ответы помогали ей в размышлениях.

Я пожал плечами:

– Потому что у нее серьезно повреждена нога. Она по дому-то передвигается с трудом, а тут пришлось бы до нашего коттеджа ковылять метров пятьсот, а потом еще и возвращаться, пока Петя не проснулся.

– Согласна, – кивнула Леся. – А еще? Кого еще мы можем исключить?

Я мысленно пробежался по всем нашим, и получалось… Получалось, что все остальные, кроме Жени и Насти, убить как раз могли.

Ратрак поравнялся с нами. Мы отступили на обочину. Вездеход прошумел мимо. Ратраком правил молодой, но донельзя серьезный финн. Мы помахали ему руками – в ответ он важно, не теряя собственного достоинства, кивнул и пополз дальше. За бульдозером тянулся идеально ровный, слегка волнистый снег. Даже жалко было его топтать, и дальше мы пошли гуськом по обочине.

Я признал:

– На все сто процентов мы не можем больше исключить никого.

– В том-то и дело! – воскликнула Леся.

Ратрак шумел мотором где-то уже далеко впереди, и нас опять со всех сторон обступала полярная ночь.

– Вот скажи мне, – вдруг неожиданно перескочила девушка на другую тему, – только честно… Я просто не могу проникнуть в тайны вашей загадочной, как пять копеек, мужской, блин, психологии… Допустим, ты лежишь, болеешь, совсем один в коттедже. И к тебе вдруг приходит женщина. И начинает ворковать: ля-ля-ля, три рубля, я тебя люблю, я тебя хочу, я отдам тебе самое дорогое, что у меня есть. И срывает с себя одежды… Как ты поступишь?

– А женщина красивая?

– А есть разница? – обернулась и уставилась на меня Леся.

– Конечно, есть.

– Значит, красивой ты бы сказал: прыгай, дорогая, ко мне в койку?

– Ну, наверно.

– Ага. Впрочем, в тебе я и не сомневалась… Значит, для мужчины не имеет значения, любит он ее или нет?

– Не имеет.

– А играет роль, было ли у него с нею что-то раньше?