Анна и – Завтра может не быть (страница 41)
Наметил троих. Первого – ни много ни мало маршала. Второго – члена Президиума ЦК родной партии. И третьего – заместителя председателя Совета Министров. Теперь следовало с ними со всеми встретиться, непременно лично, и перетолковать. А предварительно продумать: что им пообещать и под каким соусом представить все дело.
А пока он вызвал ближайшего своего помощника Бережного и вопросил:
– Помнишь сидельца, который у нас с конспиративной квартиры сбежал?
– А надо помнить?
– Пока надо. Так вот, его, пока закрыт был, усиленно разрабатывали. Я тебя прошу: изыми протоколы его допросов. И все пленки – его ведь писали? – тоже. Доставь все это лично мне.
Надо изучить, что пацан болтал о будущем. Наверняка найдутся подсказки, зацепки. Про персоналии побольше узнаем, кто и как из сильных мира сего себя в грядущем проявит. И про события – как и что можно предотвратить, а что, наоборот, усилить.
Участкового уполномоченного милиции старшего лейтенанта Прокутина вызвал сам начальник отделения майор Карамов. Не ответив на уставное приветствие и не предложив сесть, он взял со стола рукописную бумагу и помахал перед старлеем:
– Ты писал рапорт-закладушку про своего подопечного, некоего Петренко с улицы Чернышевского, дом тридцать пять?
– Было такое.
– Так вот: возьми и забудь. – Подполковник швырнул в сторону Прокутина листок. Бумажка покружилась и спланировала на пол. Старлей поспешно нагнулся и поднял ее. – Нет для нас такого человека. Понял? Не существует.
Участковый уполномоченный знал, что вопросы начальству, тем более неудобные, лучше не задавать. Но удержаться не смог – да и начальник, кажется, пребывал не в самом дурном настроении.
– А что случилось? – спросил он.
– Приказ с самого верха, – расщедрился на пояснения Карамов. – Агент он. На
Данилов
Данилов вернулся домой, то есть к Варе на Ленинский проспект, дом тридцать семь «а», и сразу, еще во дворе, почувствовал: что-то не то. Что-то случилось. Хотя никаких вроде поводов для беспокойства не наблюдалось. Солнце светило, девочки прыгали в классики, балконы щетинились телевизионными антеннами. Но что-то тревожное оказалось разлито в воздухе. «Может, – подумалось Данилову мимоходом, – я стал
Он поднялся на лифте на шестой этаж. Отомкнул Варину дверь своим ключом. Квартира встретила тишиной, и сразу стало понятно: что-то не так – по всему полу в прихожей разбросаны осколки разбитой вазы. В тревоге он заглянул в комнату, а там – два тела.
И отчим, и мать Вари были очевидно мертвы. Лежит на диване не собранный до конца, раскрытый чемодан. И навзничь два полуодетых человека: Варварина мама и Аркадий Афанасьевич. Пулевые ранения в голову. Натекшая на паркет кровь.
– Варя! – в страхе выкрикнул Данилов и в испуге пробежал по всем комнатам.
Его девушки нигде не было. С одной стороны, отлегло. Значит, скорее всего, Варя жива. Но где же она? И что с ней?
И в этот момент раздался телефонный звонок. Не колеблясь, Данилов снял трубку.
Петренко
Часом ранее телефон зазвонил в коммуналке на Чернышевского, тридцать пять. Соседка позвала квартиранта.
«Кто там? – подумал полковник, следуя длинным коммунальным коридором. – Неужели опять Шаляпин? Хочет сказать, что пора действовать? Но я еще не готов».
Но в трубке раздался незнакомый голос. Послышался смешок:
– Привет, товарищ Петренко, бывший полковник ФСБ, бывший капитан Советской армии. Узнал?
Не узнать было мудрено – кто еще здесь, в прошлом, ведал о нем такие подробности.
– Да. Ты Кордубцев.
– Правильно. А звоню я тебе вот зачем. Твоя девчонка у меня. Ты понимаешь, о ком речь?
– Понимаю. О Варе.
– Правильно.
– Только она не моя девчонка.
– Сказки будешь другим рассказывать. Я-то знаю, что она тебе дорога и ты ради нее все что угодно сделаешь. Вот я и извещаю тебя: Варя находится при мне. Пока она жива и более-менее здорова. И останется таковой до тех самых пор, пока ты тут будешь вести себя тише воды ниже травы – не лезть больше ни ко мне лично, ни к моим бабушкам-дедушкам. Останутся мои предки живы и здоровы – будет и с Варварой твоей все хорошо.
Тут Кордубцев, хоть и лишился в новом теле всех своих сверхъестественных способностей, будто почувствовал заминку со стороны Петренко. Оставался бы он, как прежде, экстрасенсом, прозрел бы: нет больше в живых ни Веры, ни Александра Чигиревых. Но в пятьдесят девятом году он не мог ничего понять. Лишь предчувствовать. И злиться. И угрожать.
– Ты понял меня, полковник? Или как тебя лучше звать – капитан?
– Я все понял. А ты где? Может, увидимся лицом к лицу? Поговорим?
Вместо ответа трубку бросили.
Кордубцев
Здесь, в пятьдесят девятом, переселение в другое тело – своего собственного деда – лишило его (как и Данилова) чрезвычайных, сверхъестественных способностей. И он это постоянно чувствовал – ему все время чего-то не хватало, будто у него отъяли руку, ногу или глаз. И от этого всегдашнего чувства неполноценности он постоянно злился. Злоба поднималась снизу, наливала все тело, переполняла, требовала выхода. Бурлила, жаждала крови. В принципе, не нужно было убивать сегодня двоих в квартире на Ленинском – мать девчонки и ее сожителя. Они никому не нужны, ни живые, ни мертвые. Можно было просто отстранить их в сторону, обойти. Но он убил и почувствовал себя от этого лучше, гораздо лучше. Ненависть ко всему миру, переполнявшая его, после убийств куда-то улетучилась, испарилась. Но на время, только на время. Сейчас она снова поднималась в нем. Начинала бурлить, клокотать. Разговаривая с Петренко по телефону, он еле сдерживался, чтобы не заорать на него. И едва заметил заминку, которая возникла в разговоре, когда речь зашла о Чигиревых. Но злость и неудовлетворенность продолжали точить его.
Не выходя из телефонной будки, он достал новую пятнадцатикопеечную монету и набрал телефон мытищинской горбольницы, где находилась на излечении раненная Петренко бабушка Кордубцева – она же его девушка Людмила.
– Скажите, пожалуйста, как состояние Жеребятовой?
– Минутку. – У всех, кто в советские времена отвечал на звонки в присутственных местах, всегда бывали раздраженные, недовольные голоса. Зашелестели бумажки. Потом раздался вопрос, и в том же голосе прозвучало участие: – А вы ей кем приходитесь?
– Муж, – соврал Кордубцев.
– К большому сожалению, Жеребятова скончалась. Мне очень жаль. Примите мои соболезнования.
Елисей не просто бросил трубку на рычаг. Преисполненный злобой, он стал колотить ею, пока трубка не треснула и не развалилась. Убита! Умерла! Его собственная бабушка! Значит, он проиграл!
Проходившие мимо будки прохожие с удивлением наблюдали невиданное зрелище: одетый по всей форме милиционер-сержант в пароксизме ярости калечит народное имущество.
«Но как такое может быть? Ведь если она умерла – моя бабушка, тогда я, Елисей Кордубцев, должен был исчезнуть! Значит, эффекта бабочки не существует и фатальные перемены в прошлом не влияют на будущее?»
Ему не было жаль Людмилы – как вообще никого из людей. Просто душила злость оттого, что его обыграли. Обошли на повороте. И опять этот ничтожный Петренко. И его подручная Варька.
Может, поквитаться с ней? Она здесь, в багажнике милицейской «волжанки», бесчувственная, одурманенная велиумом. Нет, для нее это будет слишком шикарный исход.
Сразу вспомнилась заминка, когда Петренко говорил о другой паре бабушек-дедушек, родни Елисея с материнской стороны. Что, если проклятый полковник добрался и до них и их тоже больше не существует?
Значит, он провалил свою собственную миссию в пятьдесят девятом году? Не уберег предков? Но вопреки этому и эффекту бабочки жив и здоров?
«И что тогда мне остается? Признать свое поражение и
Кордубцев уселся в милицейскую «Волгу». Интересно, хватились ли в отделении угнанной машины? Наверное. Подали ли в розыск? Скорее всего, да. Значит, и его довольно скоро найдут.
Данилов
В телефоне раздался мужской голос:
– Данилов, это ты?
Он стоял посреди растерзанной гостиной в квартире на Ленинском, рядом с двумя трупами, сжимая в руке трубку.
– Кто говорит? – уточнил молодой человек.
– Петренко. Вернее, – смешок, – моя здешняя реинкарнация.
– Где Варя? – немедленно переспросил испуганный, взведенный Данилов.
– Она не у меня, если ты об этом. Но я примерно знаю, где ее искать. Сейчас приеду к тебе.
– Здесь все плохо, – прервал Данилов, не расшифровывая.
– Я примерно догадываюсь,
– Да.
– Выходя, дверь не захлопывай.
– Почему?