Анна и – Завтра может не быть (страница 35)

Он взял ее обеими руками за плечи, развернул к себе. Она не стала сопротивляться, и тогда он притянул ее и сделал то, что очень нечасто делали советские люди в 1959 году на улице: крепко поцеловал в губы. А потом произнес слова, которые наповал обезоруживают любую женщину, что в нашем времени, что шестьюдесятью годами раньше:

– Мне кажется, я люблю тебя, Оля.

Так он восстановил между ними доверие.

Во всяком случае, продолжил бывать у Ольги и встречаться с ней.

– Увидимся завтра, на том же месте, в то же время! – Голос Шаляпина в трубке звучал властительно.

Интересно, откуда шеф КГБ названивал Петренко в его съемную коммунальную квартиру? Наплевав на конспирацию, прямо из рабочего кабинета? Или из дома? Из машины? С дачи? Шифруясь по полной программе ото всех – из телефона-автомата за пятиалтынный? Петренко не исключал, что именно так: ото всех втайне. Слишком высокие ставки на кону. И если кто-то после акции, отматывая ситуацию назад, обнаружит, что Шаляпин связан с исполнителем, – не сносить головы председателю Комитета.

Если только, конечно, сам Шаляпин в итоге не станет единолично царем, богом и воинским начальником в одном лице.

Как бы то ни было, узнав голос контрагента в телефоне, полковник сказал: «Хорошо».

И назавтра ровно к одиннадцати прибыл все к тому же памятнику Героев Плевны.

В этот раз товарищ председатель предстал перед ним в роли простецкого работяги, мастера откуда-нибудь с завода «Динамо»: эдакий себе на уме мужичок, в кепарике и очочках. Вот только если присмотреться, ручки-то у него выглядели совсем не рабочими: холеные, даже с маникюром, кажется. Потому, наверное, и скрывал их Александр Николаевич, прятал в карманах старомодных широченных штанин.

Понятно, почему именно в этой точке столицы забивает стрелки председатель КГБ – от штаб-квартиры по адресу: площадь Дзержинского, дом два рукой подать. Но вот маскировка выглядела довольно странной и немного смешной, хотя надо отдать должное, успешной: в первый раз Петренко его даже не узнал. Но в этот раз был готов к маскараду, потому ни с кем не спутал.

Всего полгода, как Шаляпин находится на посту председателя, до того первым секретарем ЦК комсомола был. Оперативного опыта никакого – почему вдруг решил применять маскировку? Не наигрался, что ли, в молодости на сцене с синеблузниками?

Они поздоровались за ручку и отправились, как и в прошлый раз, по бульвару вниз, к площади Ногина.

– Итак, каков ваш план? Он готов? – сразу строго вопросил шеф КГБ.

– Так точно.

– Излагайте.

Петренко вздохнул. За то, что он сейчас наговорит, ему совершенно точно светила статья пятьдесят восемь-десять, даже по нынешним вегетарианским временам – высшая мера. И не важно, что ничего еще не успел совершить, а только приготовлялся. Зато – к чему?! К страшному! К коллективному убийству руководителей партии и государства. Да за одну мысль об этом в СССР недавно расстреливали!

Но отступать Петренко было некуда. Раз назвался груздем, добился расположения самого подходящего кандидата – значит, следовало делать новый шаг.

И тогда он – краткими, точными и прямыми словами – изложил план.

Александр Николаевич внимательно выслушал. Подвел итог:

– Занятно. – Подумал минуту, другую и спросил: – Что вам от меня требуется?

– Точная дата.

– И все?

– Да.

– Значит, исполнение ложится целиком на вас?

– Мне помощники с вашей стороны не нужны.

– Проникновение, внедрение, вооружение?

– Я все беру на себя.

Петренко показалось, что он расслышал, как председатель облегченно вздохнул. Получалось: с него, шефа КГБ, взятки гладки.

Петренко тоже был доволен. Если бы он стал просить, а Шаляпин предлагать, что снабдит его помощником, связником, оружием, поможет со внедрением – это, скорее всего, означало бы, что операция в итоге провалится: слишком многие будут знать и в десятки раз возрастает риск, что стукнут. А так – он одиночка, ни перед кем не ответчик и никто ему не указ. Хотя, конечно, есть шанс, и не маленький, что как дойдет до дела – Александр свет-Николаевич сдрейфит (как выражаются тут у них, в пятидесятых). Вместо того чтобы рискнуть и в итоге получить в свои руки целую страну, предпочтет сдать Петренко-заговорщика лично Никите Сергеичу, а сам благостно провертит себе дырочку для боевого ордена за разоблачение террориста, намеревавшегося погубить высшее руководство СССР.

– Но дата, – заметил Петренко, – мне нужна заранее.

– Вы ее получите.

– За сколько?

– За сутки. Ранее даже они сами не знают, почтут ли своим посещением.

– Сутки – это приемлемо.

Итак, добро на операцию было получено. Теперь начиналась следующая стадия – внедрение.

Отчасти здесь могла пригодиться Ольга Егоровна. Он возобновил свои к ней визиты, оставался на ночь и видел: она все больше влюбляется в него. Дело было не только в том, что в то время женщине под сорок трудно было найти себе мужичка. И не в том, что он оказался гораздо более раскованным и подкованным в делах сердечных, чем зажатый и грубоватый среднестатистический советский мужлан. Но он еще и сам искренне влюблялся в нее – своего агента – и старался, чтобы ему с ней было хорошо: и в постели, и до нее, и после.

Хотя – да, конечно, он ее использовал. И однажды сказал после жаркой постельной встречи: «Боюсь, мне придется уехать».

– Куда? Когда?

– Того, ради чего я приезжал в столицу, добился: доложил о ситуации на самый верх. Теперь мне как-то надо устраивать собственную жизнь, искать работу. В Москве у меня прописки нет – значит, и на службу никто не возьмет.

– И куда ты думаешь? Кем?

– Махну в Сибирь. На стройки семилетки. Там большие возможности, рабочие руки всюду нужны. Вон Ангару скоро будут перекрывать ради Братской ГЭС. Город рядом возводят, комбинат алюминиевый. Найду себе применение.

– Возьми меня с собой.

– Тебя? Профессора? Искусствоведа? Спеца по зарубежной литературе? А что ты будешь делать в тайге?

– В школе преподавать.

Разговор принимал нежелательный оборот: не нужна она ему была ни в какой Сибири, и его самого Ангара с Иртышом в реальности ни разу не манили. Потому он усмехнулся:

– Ты живешь в четверти часа ходьбы от Кремля и преподаешь в самом блатном вузе Советского Союза. А там будешь щеголять с мая по октябрь в болотных сапогах, остальное время – в валенках. И радоваться, если передвижка вдруг привезет тебе документальный фильм режиссера Головко. Да ты там первая меня возненавидишь. – И продолжил как о деле решенном: – Я завтра возвращаюсь к себе, в Ленобласть. Надо освободить служебную жилплощадь, прочие формальности закруглить. А потом посмотрю, что делать. Дружок школьный в Мурманск меня зовет. Обещал на торговый флот устроить. Может, даже в загранку получится ходить.

Лицо ее вздрогнуло, как от удара. Глаза стали наливаться слезами. А потом она бросилась к нему:

– Сашенька! Не надо в Мурманск! Возвращайся! Приезжай ко мне, снова! Пожалуйста! Я что-нибудь придумаю!

Но он ничего не пообещал и уехал.

Петренко возвращался в свой любимый город.

Отец изначально служил в Ленобласти – в Каменке. Потом его с матерью и старшими сестрами помотало по гарнизонам, по дальним городкам. А затем батя, преданный и умный служака, дослужился, наконец, до счастливого назначения: сюда, в Ленинград, в штаб округа.

Родители в ту пору были уже немолоды – папе за сорок, маме – под сорок, но по тогдашним временам она тоже считалась «старородящей». Зато отец носил на погонах три больших звезды с двумя просветами, а вскоре получил генеральскую должность и звание.

В Ленинграде отцу дали квартиру, да в центре. Здесь Петренко в восьмидесятых учился в школе – и не где-нибудь в Купчино, а в блатной, центровой, на улице Восстания, в здании бывшей гимназии.

В год, когда Петренко школу окончил, – Ленинграда как раз и не стало. Начался Петербург. И город этот как-то сразу превратился в бандитский, что справедливо показано в кинофильме «Брат» и одноименном сериале.

Молодой же Петренко все свое детство, да и отрочество тоже, хотел лепить жизнь по лекалам отца. Служить Родине, как тот, только в улучшенном и усиленном варианте. Потому в девяносто первом поступил в Краснознаменный институт[43] – ровно в тот год, когда СССР разрушался и разваливался.

Отца тогда же выпроводили на пенсию, и вскоре этой пенсии стало хватать только на самое скромное пропитание. Родители переселились на дачу в Белоостров и принялись, чего в советские времена никогда не делали, растить картошку-моркошку-свеклу, поставили парник для помидоров-перцев-огурцов. И кто его знает, может, именно эти тяготы в поисках хлеба насущного свели папаню преждевременно в могилу? Или переживания по поводу родной армии, «дурака (по словам отца) и пьяницы Ельцина»?

Батя ведь ушел из жизни в шестьдесят семь – разве возраст, по нынешним временам, для непьющего мужика, который по утрам ледяной водой обливался, а зимой по двадцать километров на лыжах отмахивал? Скоропостижный, стремительный инфаркт, а «Скорая» к отставнику два часа ехала, и реанимировать поздно оказалось.

А вскоре и мамочка убралась – рак сожрал ее за год, но Петренко уверен был: дело в том, что очень она без своего Сашеньки тосковала.

Старшая петренковская сестра, Аленка, тоже жизнь с армией связала, но в женском варианте. Замуж выскочила в двадцать лет, в восемьдесят пятом, когда молодой лейтеха еще представлялся всей семье прекрасной партией. Тогда отец погоны с генеральской звездой носил, поэтому принял участие в судьбе зятя и пристроил его неподалеку, в Ленобласти.