Анна и – Завтра может не быть (страница 32)

Варя отступила на шаг, но споткнулась о лежащее сзади распростертое тело отчима и упала. «Милиционер», переступая через тела родителей, бросился на нее. Она, лежа, ударила его пяткой в низ живота. Ее учили боевому самбо и наставляли, что в реальной скоротечной драке не бывает запрещенных приемов. Надо спасать свою жизнь, и для этого годится все: любые способы и подручные средства.

Ударяя по причинному месту, она, кажется, промахнулась – попала в бедро. Желаемого эффекта не достигла, но нападавшего все-таки затормозила. Тот остановился, скривился. Пистолет держал в опущенной руке. Отчего-то стало заметно, что он не хочет сразу убивать Варвару, возможно, желает допросить.

На круглом столе посреди гостиной стоял хрустальный лафитничек – отчим во время завтрака, во славу предстоящей поездки, остограммился. Варя схватила его за горлышко – хоть какое-то оружие. Кордубцев осклабился и выстрелил, однако не в нее. Пуля попала в графин. Во все стороны брызнули хрустальные осколки. Горлышко вылетело из руки девушки. Осколок вонзился ей в щеку чуть ниже глаза. Резкая боль заставила зажмуриться. В этот момент лжемилиционер подскочил и дважды ударил ее в висок рукоятью пистолета. Перед глазами все поплыло, она стала терять сознание и оседать на пол. И тогда, в довершение всего, убийца всадил ей в шею шприц – чуть выше ключицы.

С чувством удовлетворения от проделанной работы нападавший оглядел поле боя. Два трупа – мама и отчим. Он пощупал пульс – оба мертвы. Молодец он, завалил с двух выстрелов.

Варя между тем дышит, пульс ровный, хорошего наполнения.

Может быть, остаться вместе с ней здесь? Прекрасная квартирка, не то что барак на Тайнинской, где они ютятся с матерью и сестрой! Вот как живут советские хозяева жизни! Вывезти трупы этих двоих куда-нибудь в лес, чтоб не воняли, да и обустроиться тут. Прибраться для начала, а то в квартире разгром. На диване – два распахнутых чемодана, с которыми уже никто никуда не уедет. Вся прихожая и гостиная усеяны осколками.

И тут, словно в ответ на его мысли, в дверь позвонили. Кордубцев спокойно отпер и появился на пороге чужой квартиры – в милицейской форме и фуражке, улыбчивый, радушный.

– Что у вас происходит? – встревоженно вопросила соседка. – Такой шум!

– На квартиру совершено разбойное нападение.

– Что с Аркадием Афанасьевичем? С супругой его?

– Все в порядке. Ситуация под контролем. Покиньте, пожалуйста, лестничную площадку, не мешайте работе следственной группы.

Н-да. Все-таки, пожалуй, оставаться тут опасно. Номенклатурный дом – бог знает, может, кто-то уже успел стукануть в ментовку про шум и выстрелы?

Стало быть, следует придумать, куда везти девчонку.

Через пять минут он уже выводил из квартиры Варю. Она была в полубессознательном состоянии, наваливалась на плечо Кордубцева, ноги заплетались. Он спустил тело на лифте, а потом забросил ее руку себе через плечо и так дотащил до реквизированной милицейской «волжанки». Нечаянные зрители, кто мог видеть эту картину, вряд ли удивились бы: милиционер задерживает за какие-то прегрешения пьянчужку. А то, что он ее потом в багажник оперативной машины погрузил – да, негуманно, но что делать, если милиционер прибыл на задание в одиночку, как же ему теперь машину-то вести, а если нетрезвая дама бузить начнет?

Найти Чигаревых – деда и бабку Елисея Кордубцева по материнской линии – оказалось непросто. Данилов пошел легальным и проверенным маршрутом – так же, как двумя годами ранее искал Семена Кордубцева, который в ту пору не обратился еще в безжалостного убийцу, то есть собственного внучка, а был милым советским студентиком[34]. В коротеньком безымянном проулке, который соединял вестибюль станции «Площадь Революции» и улицу Двадцать пятого Октября[35], находился киоск «Мосгорсправки». В ней, помнится, возвышалась жгучая матрона лет сорока пяти, сразу проникшаяся к Данилову нежными чувствами и искренне возжелавшая ему помочь. Но тогда, два года назад, ничего у нее не получилось: в Советском Союзе единой справочной базы не существовало, в Москве Кордубцев прописан не был, а оказался в итоге жителем подмосковных Мытищ.

Как ни странно, матрона Данилова помнила. Ничего не сказала, но по ее дрогнувшему лицу он заметил, что она его узнала. Он всегда – и в прежнем своем воплощении, особенно когда был моложе, и нынче, в теле отца, – нравился дамам бальзаковского возраста. Не исключено, что и этой являлся в грешных снах – хотя в Советском Союзе женщины слишком рано ставили на себе крест и добровольно завязывали с сексуальной жизнью.

Алексей благодаря подсказкам Варвары точно помнил имена Чигаревых, деда и бабки Кордубцева по материнской линии. Записал для дамы химическим карандашом на бланке. Попросил: «Можно, пожалуйста, побыстрей?» Совсем ему не улыбалось околачиваться в полукилометре от Кремля, где полным-полно и милиционеров, и сотрудников в штатском.

Он до сих пор не мог понять, что за игру ведет с ними тот человек, от которого он сбежал из конспиративной квартиры на набережной Москвы-реки – по свидетельству Варвары, не кто иной, как председатель КГБ Александр Николаевич Шаляпин. Сначала он был уверен, что не пройдет двух-трех часов, как его арестуют. Потом выяснилось, что за ними следят, но затем и слежка исчезла! Что все это означало? Почему его так легко отпустили? Положим, у товарища Шаляпина есть на них – на всех! – виды. Но ведь не только он в СССР все решает! О побеге Данилова наверняка известно многим – и подчиненным главного чекиста, и тем, кого они по долгу службы должны информировать: кураторам из ЦК и Совета Министров. Да и лично Никита Сергеевич: вдруг ему придет охота снова побеседовать с Даниловым? Или хотя бы поинтересоваться: как он там, бывший помощничек, в Лефортовском следственном изоляторе? И что ему доложат? Сбежал Данилов? Да Никита лопнет от ярости и всех в порошок сотрет!

Очень может быть, что независимо от желаний и возможностей Шаляпина Данилов все равно объявлен в розыск и приметы его наизусть заучивают все постовые Советского Союза. Поэтому пока ждал ответа, только кепчонку свою, аэродром, надвигал поглубже да стоял спиной к людскому потоку, лицом к деревянному забору. А глазом косился в сторону будки и матроны – нашла она в базе искомые фамилии?

Она полувысунулась и сделала знак – подойди, мол. Когда Алексей придвинулся, молвила с сожалением:

– Не значатся эти граждане. – А потом, преодолевая смущение, добавила: – Да зачем они тебе, парень! Я сегодня до восьми работаю. Поедем ко мне, и я тебя таким вкусненьким угощу – закачаешься!

– Извините, не могу. Вы правда очень классная. Но я женат.

Данилов жалел советских теток. Они во все времена были обездолены – из-за грубых, пьющих мужчин, ровным счетом ни шиша не понимавших в женской психологии и сексологии. Но особенно не везло тем, кто, как эта, родился раньше тысяча девятьсот двадцать седьмого года – ровесники их повыбиты войной и репрессиями, и приходилось им довольствоваться уцелевшими, инвалидами, стариками или юнцами. Или таким козлом, как Аркадий Афанасьевич.

Адрес Чигаревых могли не сообщить в «Мосгорсправку» по той причине, что те принадлежали к номенклатуре – как закрыта была информация по отчиму Вари (и, значит, всей его семье). Хотя, казалось бы, кто такой он, этот отчим! Всего-то начальник хозяйственной части – правда, в мощном почтовом ящике.

Но, скорей, Чигаревы просто не зарегистрированы в Москве – так же, как Кордубцевы. Да, об этом стоит подумать. Ведь если в семидесятые годы Чигаревы проживали в подмосковном городе, работали на тамошнем ММЗ, прописаны были в одном доме на Новомытищинском проспекте – значит, есть шанс, что и в конце пятидесятых они обретались там же.

В Советском Союзе с социальной мобильностью дела обстояли плохо. Доблестью считалось тридцать-сорок лет пахать на одном предприятии. Прописка заставляла сидеть и не рыпаться – выпишешься из Москвы или Ленинграда – назад не вернешься. Вдобавок очереди на жилье, в которых стояли десятилетиями, надо принимать во внимание. Уедешь – назад в «хвост» не впишут.

Короче, надо снова ехать в Подмосковье.

Данилов сам себя убедил, что на вокзале ему показываться не след: слишком много там шарящих глазками постовых, а у него даже документов никаких не имеется. Решил доехать до станции «Мир»[36], где неподалеку была его квартирка. На деле хотелось ему еще кой-чего совершить, возможно, более опасного, чем появление на площади трех вокзалов.

Но, слава богу, никто на Данилова внимания не обращал, менты не докапывались. Через двадцать минут он благополучно вышел на «Мире» и вскорости вошел в свой собственный двор, где полтора года назад, заделавшись помощником Хрущева, получил отдельную квартиру. Ничего здесь, во дворе, не изменилось, а с соседями он намеренно никаких контактов не поддерживал, поэтому вряд ли бы его хоть кто-то узнал и радостно воскликнул: «Сколько лет, сколько зим!»

А вот и то, ради чего он сюда отправился: его родненький «москвичок». Стоит себе, миленький, на том же месте, как он оставил его в феврале, когда арестовали. Весь запыленный, грязный, заваленный почками и листьями от отцветшей березы. Два баллона из четырех слегка спустили. Но времена, когда в СССР стали воровать с машин колеса, зеркала и «дворники», еще не начались. Стоит себе «Москвич» нетронутый – может, статус хозяина, работника ЦК, давал автомобилю охранную грамоту?