Анна и – Завтра может не быть (страница 24)
– Ну, как говорят наши братья-белорусы, хто пад гарачае нэ пье, той багата нэ жыве, – переменил тему отчим и снова наполнил рюмки. А когда выпили, вопросил гостя: – А что же в отношении падчерицы моей Варвары у вас какие намерения?
– Самые серьезные.
– И когда же вы собираетесь заявление в загс подавать? Или, может быть, уже…
Варя вспыхнула:
– Аркадий Афанаьевич! Что вы так напропалую!
– Заявление, – обстоятельно отвечал Алексей, – мы пока еще не подали, но подать обязательно собираемся, потому что решили связать наши судьбы окончательно и бесповоротно.
У мамочки задрожали губы и навернулась слеза.
– Да, это правда, – засвидетельствовала Варя. – Данилов сделал мне предложение, и я ответила утвердительно.
– Ну-с, совет да любовь. – Отчим налил по третьей.
В целом вечер прошел лучше, чем можно было ожидать. Отчим, чего обычно с ним не случалось, даже махнул пару-тройку незапланированных рюмок, пришел в умилительное состояние, присел к пианино и с большим чувством исполнил «Здравствуй, моя Мурка!» – у него оказался приятный, но слабенький баритон. Затем последовал вальс «Дунайские волны» и «У самовара я и моя Маша».
Вскоре он убыл в свой кабинет и там захрапел на диване. А когда пришла пора отходить ко сну другим участникам вечеринки, мама отозвала Варю на кухню и безапелляционно заявила:
– Я постелю гостю на диване в гостиной.
– Не трудись, мамочка, – со смехом отвечала Варя, – все равно мы окажемся вместе.
– Варя! Как ты можешь! Вы ведь не просто не расписаны! Вы даже заявление в загс пока не подали!
– Мама, не будь ханжой!
– Не могу понять: как ты могла забыть девичий стыд?! Вдруг он бросит тебя? А если – беременность? Кому ты будешь нужна потом? С довеском?
– Не бойся, не бросит. А потом – мы умеем предохраняться.
– Ох, Варя! Берегись! Мне кажется, этот тип – нечто вроде Хлестакова. Из молодых, да ранних. Помощник первого секретаря ЦК, подумать только!..
– Мама, я знаю его много лет. И люблю его. Уверяю тебя: все, что он говорит, – чистая правда.
Разговор этот имел продолжение наутро. Варя, проснувшись и накинув халатик, незаметно хотела проскользнуть в ванную, когда услышала на кухне беседу родителей – возмущенным шепотом. Шкворчала яичница – отчим рано выдвигался на службу и требовал, чтобы был непременно обеспечен горячим завтраком.
– Можешь себе представить, Аркадий, – распалялась мама, – я к ним заглянула – они лежат в кровати, голые! В обнимку!
– Да он какой-то аферист! – поддакивал невенчанный супруг. – Стиляга! Надо следить в оба, чтобы не прописался на нашу жилплощадь. И за ценными вещами надзирать, как бы не стибрил. А я постараюсь навести о нем справки – какой такой у Никиты Сергеича может быть молокосос-помощник?
Варя изменила маршрут и вдруг явилась перед ними, разъяренная, словно фурия, и неумолимая, будто Немезида.
– Так, мои дорогие родители! Я, по-моему, ясно вчера сказала – и Данилов подтвердил: мы с ним любим друг друга. И собираемся пожениться. Я попросила вас на время приютить своего жениха в нашей квартире. Но если вам вдруг не нравится его у нас пребывание – мы уедем. Куда угодно. Прямо сейчас. В Сибирь, на Дальний Восток! На Братскую ГЭС, на целину, стройки коммунизма! И вы ни его, ни меня в жизни не увидите! Мы – взрослые люди, и это –
– Варечка! – напугалась мама. – Девочка моя! Конечно, оставайтесь! Пожалуйста! Мы готовы оказывать ему гостеприимство сколько понадобится! Не надо! Не уезжайте!
– Потерпите уж наше общество! – совсем другим тоном, просительным, взмолилась Варя. «Тем более, – мелькнуло у нее, но озвучивать она не стала, – я почему-то предчувствую, что наше пребывание здесь надолго не затянется». И она добавила дрогнувшим голосом: – Я вас очень прошу.
Слежку Петренко заметил сразу.
Пока она ему не мешала – благостно ходил в сопровождении топтунов.
Вскоре они попривыкли и подрасслабились. А ему предстояла встреча, на которую полковник не хотел «Николай Николаичей», то есть наружное наблюдение, выводить – с Варей. Он ведь и знать не знал, что отныне его помощница тоже поднадзорная.
В то утро он напился чаю, выскользнул из своей комнаты в коммуналке на первом этаже многоквартирного дома на улице Чернышевского[28], но в парадном пошел не вниз, а вверх. Поднялся на четвертый этаж, а потом по крутой лесенке забрался на чердак. В пятьдесят девятом году террористические акты в столице мира и социализма никто себе даже представить не мог, поэтому подъезды здесь никогда не закрывались, а чердаки в лучшем случае на проволочку. Вот и Петренко распахнул дверцу, ведущую из парадного на чердак, и вылез туда – в зал с деревянными балками, полный голубиного помета, с кучей старой рухляди. Солнце из слуховых окон косыми столбами освещало неприбранное пространство. Осторожно он прошел по доскам, стараясь не запачкаться в пыли. Дошел до той дверцы, что вела вниз, в крайний подъезд. Тоже оказалось не заперто – вчера вечером он заскакивал туда и проверял. Потянул на себя дверцу, отворил. Скользнул вниз, захлопнул. Спустился по крутой лесенке в парадное. Сбежал вниз по ступенькам. А перед тем как выйти из подъезда, набросил на себя плащ-накидку – все-таки как-никак он в этой жизни пока оставался капитаном Советской армии и был экипирован.
Дом, где квартировал Петренко, располагался торцом к улице, и подъезд, из которого выскочил теперь полковник, находился дальше всего от проезжей части и тротуара. Топтуны в основном следили за первым парадным, ближайшим к Чернышевского, где и проживал подопечный.
Сейчас, набросив брезентовый капюшон на голову – благо и денек был пасмурный, гость из будущего выскользнул из дома и быстро пошел через дворы в сторону Садового кольца. Никто не заметил его исчезновения. НН его упустил, слежки не было, и спустя пятнадцать минут он уже спускался по «лестнице-чудеснице» в прохладу станции «Курская»-радиальная.
В этот раз они снова встречались в Лефортовском парке, и первое, что Петренко сказал Варе:
– Ты заметила, что привела «хвоста»?
– Я? Думала, это ваши.
– Нет, это твой. Своих я сбросил. Давай рассказывай, где и на чем спалилась. Да фильтруй базар, не исключено, что они и слушать нас наладились. Что у тебя произошло?
И Варя экивоками, намеками, кодовыми словами поведала: как встречался Данилов с Шаляпиным, сбежал с конспиративной квартиры и оказался у нее.
– Все понятно, – хмыкнул полковник, – значит, побег
– Вот как? Значит, теперь и он, и я будем под контролем? А он хотел бежать, скрываться в лесах.
– Совершенно это никому не нужно. Пусть спокойно торчит у тебя, если вам обоим этого хочется. Только помните, что вы под колпаком и ведите себя соответственно… А теперь расскажи мне про тех персон, установить которых я тебя просил. Точнее, напиши сюда. – Он протянул ей ручку и блокнот.
Она написала: Семен Кордубцев – домашний адрес и место учебы, а также номер группы и когда кончаются пары. А дальше – его возлюбленная Людмила Жеребятова: дачный поселок Вешняки, улица Пионерская, дом ***.
Петренко быстренько проcмотрел ее писанину, кивнул: «Понял», сунул в карман. А потом на другом листке написал: «Завтра встречаемся. Покажешь мне Кордубцева. И постарайся сбросить хвост». Она кивнула, тогда он достал спички, вырвал ту последнюю страницу с приказом и поджег. Бросил догоревший листочек под ноги, пепел растоптал, молвил: «Ну, будь!» – и удалился, насвистывая.
Коммуналка, в которой снял себе светелку Петренко, оказалась далеко не многонаселенной по тогдашним временам: всего восемь комнат, семь семей. И практически в самом центре.
В столице мира и социализма бытовые проблемы решались обычно сложным, кривым путем. К примеру: потребовалось приезжему снять на месяц-два комнату или квартиру. В гостинице – дорого, вдобавок вечная нехватка мест, да и слишком на виду. Сам бог велел арендовать. Разумеется, никакого сервиса типа Эйрнбиэнби или Букинга не существовало. Поэтому, когда Петренко только прибыл в Москву, прямо на Ленинградском вокзале подошел к первому попавшемуся носильщику и поведал о своей нужде. Тот проводил его к другому рыцарю тележки и чемодана. Последний в обмен на десятирублевую купюру выдал Петренко листочек из тетрадки в клетку, на котором были криво-косо записаны химическим карандашом три имени и три телефона.
Петренко позвонил – и первый же арендодатель оказался счастливым обладателем двух комнат на бывшей улице Покровка. В одной прохиндей проживал сам, другую сдавал. Плату, весьма изрядную – четыреста рублей за месяц – потребовал вперед. Сказал: «Для соседей – ты мой двоюродный племянник. Откуда пожаловал?» – «Из Ленинградской области, Кирилловское». – Он назвал ближайшую платформу электрички к Каменке, где служил. – «Прекрасно: соседям говори, что ты мой двоюродный племяш из Кирилловского».