Анна и – Смерть в изумрудных глазах (страница 9)
И тогда Тимка наглотался таблеток. Все, что было в аптечке, выгреб. От головной боли, от похмелья, а еще у матери облатка сильного снотворного завалялась. Вскоре поплохело, начал терять сознание, однако не отключился — стало сильно рвать. Очередной материн ухажер вызвал скорую помощь, его увезли в токсикологию, откачали, потом перевели в психиатрию. Когда выписался и пришел в школу, всем сообщил: «Я теперь придурочным считаюсь». Болезнь (названия Димон не знал) оказалась удачная. В спецшколу с такой не отправляют. Но и в дурдоме тоже постоянно не держат.
Тимке выписали какие-то таблетки — он их немедленно выкинул. Да и по виду совсем не походил на психа. Димону сказал: не собирался он умирать, просто от казенного дома хотел отвертеться.
Интересный персонаж. И почему Оля — спортсменка, девочка из приличной семьи — с ним подружилась? Только ли для того, чтобы от Маши Глушенко ее защищал?
Задал вопрос Димону.
Тот серьезно ответил:
— Тим говорил: он с ней на одной волне.
— Это в каком смысле?
— Ну они оба никому не нужны.
— Подожди. У Оли, я так понимаю, все нормально было в семье. Спорт. И в школе — ну кроме конфликта с Машей — больше никаких проблем.
— Может, и нормально. Но они себя называли — одинокие волки. И говорили, что все эти селфи в разрушках делают, потому что у них других радостей в жизни нет.
С Димоном они расстались друзьями. И договорились: как только Тима придет в себя, отправятся к нему вместе.
— Я и без того к нему в больницу каждый день хожу. Матери-то не до него, вот меня вместо нее и пускают, — поведал тезка. — Врачи хоть говорят: Тимка без сознания, а когда я сижу рядом, базарю что-то, он сто пудов слышит. Иногда улыбается.
— А ты про Олю не говорил ему?
— Что я, больной? Я и медсестер всех, и врача попросил не говорить. Но они сказали, и сами знают: его травмировать нельзя.
— Ты настоящий мужик, Димон, — серьезно сказал Полуянов.
Распрощался с тезкой, взглянул на часы. В три сорок — вскоре после окончания седьмого урока — «убитая морковкой» обещала ждать его у памятника Алеше.
Чем забить оставшиеся до встречи полтора часа?
Время, по идее, обеденное, и в Диминых планах имелись морской еж, муксун и обязательно оленина.
Он действительно открыл навигатор. Но вбил в окошко поиска не «лучшие рестораны Мурманска», а Олин адрес.
Всего лишь четыре дня назад девочка примерно в это время вышла из школы. Глаза — после драки в раздевалке — наверняка на мокром месте. Да еще за Тима переживала, понятное дело. Что было дальше? Оля отправилась домой? Или — раз спортсменка — прямым ходом на тренировку?
Социальный педагог сказала: родители ее никогда не сопровождали, приходила-уходила сама.
Полуянов дошел до того самого перехода, где девочка едва не попала под фуру. Пересек оживленный проспект, сверяясь с пешеходным навигатором, двинулся во дворы. Притормозил у палатки с мороженым, задумался: может, Оля здесь тоже остановилась? В его собственные школьные годы, когда косячил или просто настроение ноль, шоколадный пломбир становился настоящим спасением. Хотя о чем это он — у девочки ведь диабет, нельзя ей мороженое.
Дальше путь пролегал мимо гаражей. Разномастные, по виду самострой. Иные добротные, ухоженные. Несколько, хоть и заперты, похоже, заброшены: замки ржавые, ворота изрисованы граффити и надписями разной степени приличия. Дима приблизился, принялся изучать и очень быстро обнаружил аккуратным, явно девичьим почерком:
Как в воду смотрели.
Ниже — размашистая приписка:
И картинка. Уверенной рукой нарисована черным маркером, смутно знакомая. Мрачные деревья в обрамлении скал, к ним приближается лодка с белой фигурой. Дима напряг память. Ну конечно. «Остров мертвых» Арнольда Бёклина. Изображение пусть схематичное, однако узнаваемое.
Он достал телефон. Сфотографировал.
У гаража наискосок в старом, промокшем от дождя кресле угасал выпивоха. Дима на него поначалу и внимания не обратил: если к двум часам дня голова у человека то и дело падает, значит, начал давно и принял много.
Однако тот сфокусировал на журналисте взгляд, крикнул:
— Ты на похороны пойдешь?
Полуянов немедленно подошел к пьянчуге. Спросил:
— Олины?
— Ну.
— А когда хоронят?
— Завтра, сказали. Я думал, со двора будут выносить. Как положено. Но сегодня узнал: с морга прямо на кладбище повезут.
Полуянов рассмотрел собеседника повнимательней. По виду — профессиональный алкаш. Нос в красных прожилках, веки набрякли, но мутные глаза смотрят приветливо — то ли за кого из соседей Диму принял, то ли просто весь мир готов обнять.
Закашлялся, сплюнул, отер рот грязной рукой, выдохнул:
— Жалко девчонку.
— Жалко, — согласился Дима. И осторожно добавил: — А главное, непонятно: зачем она?!
— Я так считаю: родители довели, — авторитетно заключил алкоголик.
— Да ну, — нарочито возмутился Полуянов. — Хорошая семья. Для дочки все делали.
— И что они для ней делали? — отозвался с сарказмом. — Ни разу девчонку во дворе не видел! Чтоб с подружками там, или в салочки, или озоровать. Утром, до школы, — на стадион. Дождь, снег — отцу плевать. Три километра — это всегда, чаще больше. Потом учиться. С занятий пришла — через час уже тренировка. И домой всегда только поздно ночью.
— Зато при деле, — упорствовал журналист.
— А ея-то саму спросили: нужно ей это дело? Сколько ни встречал ее, ни разу не видел, чтоб веселая была, улыбалась! Худышка, в чем душа только держится, вечно сумку эту свою спортивную волочет! Хотя ей в куклы бы надо!
— Я так понимаю, Оля хотела чемпионкой стать.
— Ой, да не гони ты! Годилась бы в чемпионки — ее б государство на обеспечение взяло. Но не брали. А отец вечно орал: мол, только деньги зря на тебя трачу, тварь ленивая!
— Ты прямо слышал, как орал?
— Ну, может, про тварь — это я приукрасил. Но что один с ней расход, а толку никакого — точно говорил.
Алкаш потянулся за кресло, бережно извлек бутылку — на донышке плескалась мутная жидкость. Предложил:
— Помянем?
— Самогон?
— Ну.
— Допивай.
Дима извлек из кармана тысячную купюру, протянул:
— А это на догнаться.
— Эт-то хорошо, эт-то мы и беленькой возьмем, и закуси разной, — обрадовался собеседник.
Попытался сфокусировать мутный взгляд на лице Полуянова:
— Что-то не признаю я тебя, ты с девятиэтажки, что ль?
— Ну да. Соседи, — неопределенно ответил Дима.
Алкаш смачно отхлебнул из бутылки, протянул журналисту, укорил:
— Да ладно тебе, не кипишуй. Продукт качественный.
— Не, брат. — Полуянов взглянул на часы. — Спасибо. Я спешу.
— Как знаешь. — Уговаривать не стал.
Жадно допил последние капли. Попытался встать, но не удержался, снова плюхнулся в кресло, ругнулся беззлобно:
— От сука, плывет все. Но это я готовлюсь. Как иначе завтра девочку в гробу увидеть? А вот отец Олькин — тот нехороший. У него дочь единственная с собой покончила, а он трезвый ходит. Верно Маруська говорит: истинный душегуб!