Анна и – Пять строк из прошлого (страница 38)

В застольях оба, что Кир, что Эд, задевали Антона: а ты? Когда пусть не родишь, а женишься? Он отшучивался: вам плохо, и вы хотите, чтобы я тоже страдал – за компанию? И даже по сильной пьяни, ближайшим друзьям, не выговаривал, что, может, готовый сын у него имеется.

Однажды Лена Марусова завела с Антоном серьезный разговор – словно услышав подобные беседы с дружбанами. (Да и на самом деле! Партнеры многое узнают о близких будто бы из воздуха, будто кто-то невидимый сверху передает им по флюидам информацию!)

Отец, главный оператор Марусов, снял-таки свой фильм как режиссер. Премьера прошла в Доме кино – однако получила лента «Русский рэкет» лишь вторую (а не первую и не высшую) категорию, что означало ограниченный прокат и постановочные в размере всего четырех тысяч рублей. Папаня с горя, взяв маманю, которая трудилась у него помрежем, поехал во внесезон в дом творчества в Болшево и там потихоньку заливал горе зелененьким, прогуливаясь по заснеженным дорожкам.

Квартира на Мосфильмовской оказалась в распоряжении Лены, и они с Антоном ею без зазрения пользовались. Устроили настоящий кооператив по добыче новейших видеокассет – в него и Пит с Лилей вошли. В ту пору видеокафе и видеосалоны в стране появились – в них за рубль или за полтора можно было посмотреть на телеэкране импортное кино и даже выпить чашку кофе. Но ленты там преобладали низкопробные, типа «Греческой смоковницы» или «Робота-полицейского». Легальных видеопрокатов не завелось, кассеты приходилось добывать по друзьям и знакомым. Связи МГИМО и Техноложки действовали, поэтому Тоша с Леной себя баловали. В квартире Марусовых в выходные и по ночам посмотрели только вышедшие в Голливуде «Человека дождя» и «Крепкого орешка», «Поездку в Америку» и «Красную жару».

Все шло хорошо, но однажды Лена вдруг высказалась:

– Знаешь, Тошич, я, наверно, родаков уговорю, – сленг, как и все на свете, менялся, и теперь среди передовой молодежи становилось модным называть родителей не «предками», как прежде, а «родаками». – Они согласятся-таки отдать меня за тебя. Ты теперь кандидат наук, скоро доцентом станешь. Получим как приданое бабушкину комнату на «Кировской». Восемь семей, двенадцать комнат, зато люди хорошие, а потолки высокие. Поэтому можешь испросить у моих родителей моей руки. Только не затягивай. Знаешь, как в рекламах в иностранных журналах пишут? «Предложение ограничено». Ограничивают – что? – время. Вот и я говорю тебе: не тяни. Если до послезавтра предложение мне не сделаешь, лавочка закроется. Распростимся навсегда, не стану на тебя больше время терять.

Антон прислушался к себе. Расставаться с Еленой не хотелось. Но жениться не хотелось сильнее. Так и поехал домой со смущенной душой.

Нужен был совет. В военный городок Кириллу звонить было некуда. Из квартиры на «Ждановской» Антон набрал Эдика. Спросил, что тот думает. В свойственной ему весомой манере Миндлин проговорил: «Девушка она хорошая… И родители достойные… Но, главное, это как у тебя внутри. Что ты к ней чувствуешь?»

– Вожделение чувствую.

– А когда его удовлетворишь?

– Ничего не чувствую, если честно.

– Вот тебе и ответ.

– Жалко ее терять.

– А ты не теряй. Тяни время.

Антон впервые посоветовался с родителями – отец на удивление оказался дома, не на Байконуре. «Буран» после впечатляющего прошлогоднего полета и беспилотной посадки больше не запускали. Он ожидал, что предки, особенно когда узнают, из какой Лена семьи: кинематографисты, дом на Мосфильмовской, а сама МГИМО закончила – станут уговаривать жениться.

Но ничуть ни бывало. Мама только спросила: «Ты ее любишь?»

– Нет, – ответил он честно.

– Ну и на черта тогда это надо? – изумилась она.

– Правильно мама говорит! – поддержал отец. – Если изначально любви нет, вообще ничего хорошего не получится. Не дай бог жить, когда равнодушие. Вон, мамаша твоя: далеко не сахар. А я ее терплю. Потому что любовь.

– Так! – деланно возмутилась мать. – Еще неизвестно, кто кого терпит.

У Тоши от сердца отлегло. Он не стал назавтра звонить Лене.

Молчание – тоже ответ. Да и забот на него навалилось – в Институте, с экспериментами.

Лена сама позвонила на второй день вечером. Коротко спросила: «Ну?»

Ему захотелось брякнуть: «Баранки гну», но подобной шутки Лена явно ее не заслужила. Наверное, Пит в его положении нагородил бы ахинеи, уболтал, выиграл себе месяц-два-три беспроблемного существования под крылышком любовницы – но Антон не достиг совершенств Питовой разухабистости. Поэтому он коротко проговорил: «Нет».

Она немедленно бросила трубку.

Наступил последний год десятилетия. Заканчивались восьмидесятые. И в январе Антона ждала настоящая, беспримесная радость: первая серия экспериментов завершилась. Завершилось явным успехом. Его прибор и его метод действительно излечивали рак. Не все формы, не всегда и не везде, но в тридцати двух процентах случаев состояние улучшалось при раке простаты, в двадцати восьми – при раке поджелудочной, в двадцати шести – при онкологии почек. Опухоли в этих органах уменьшались.

Врачи были довольны. Планировали две совместных статьи: одну – в медицинский вестник, вторую – в инженерный. Антон зашел к Ульянову, спросил: станет ли он его соавтором. Тот отвечал: «Да ну нет! Совсем необязательно мне ко всему на кафедре примазываться! Пиши сам, имя у тебя уже есть». Тоша обратил внимание, что в ульяновском кабинете сняли осенявший пространство портрет Ильича (висевший над начальственным креслом со времен Эвелины) и заменили на нейтральный российский пейзаж.

Антон раздумывал, стоит ли пригласить друзей отметить свой успех, но потом побоялся сглазить. А Эдик вдруг позвонил сам, первый. И огорошил. В свойственной ему лапидарно-загадочной манере проговорил:

– Приезжай прощаться.

– Куда приезжать? С кем прощаться?

На самом деле он догадывался. Обмолвки и полуфразочки до него доносились. Однако, когда Эд выговорил, для Антона его слова прозвучали громом: «Мы уезжаем. В Израиль. На ПМЖ».

Тогда казалось: если люди уезжают, их ты больше никогда не увидишь. А как они могли бы? Никакого загранпаспорта у Антона не имелось. Никто ни в какие турпоездки не ездил, особенно в Израиль. Доллар Тоша, как и любую другую инвалюту, и в глаза не видел.

В девяностом из страны насовсем уезжали многие: евреи, немцы, греки. Правила выезда упростили. От эмигрантов перестали требовать денежную компенсацию за полученное в Союзе образование. Ждать разрешения годами не требовалось. К тому же после приступа воодушевления, которое словно разливалось в воздухе годом-двумя ранее, стало казаться: больше ничего хорошего здесь не будет, и страна катится в тартарары.

Даже в Москве ввели талоны на табак и на сахар. Не говоря о водке. Промтовары продавали по «карточке москвича». Завели «выездную торговлю», в которую очереди стояли, как в мавзолей… Толпы, раздосадованные отсутствием курева, перекрывали в Ленинграде Невский… В Баку начались погромы, туда ввели войска.

Эдик уезжал с Саррой, маленьким Мишенькой – так назвали первенца, – с тестем и тещей. Родители Галина Семеновна и Анатолий Маркович пока оставались в стране.

Проводы Эдик организовал в формате фуршета: приходите, когда хотите, выпьете по рюмке, обнимемся на прощание. Квартира Эдиковых тестя и тещи опустела. Мебель, какую могли, продали, остальное раздали. Так же и с книгами. Кастрюли и сковородки берут с собой, на первое время – они увязаны в узлы. Крошечный Мишенька дрыхнет в колясочке – кроватку продали или подарили. В углу – собранные чемоданы, узлы.

Голые стены, голые, без занавесок, окна. На полу гостиной в качестве скатерти и табуретов посланы газеты. На них расставлены бутылки, закуски и рюмки. «Добро пожаловать к столу! – с деланной бодростью приглашает Эдик. – Применяем половой вариант!»

Обычно «половой вариант» использовали при новоселье: квартира получена, надо отметить, и начинался пир горой прямо на полу. Сейчас все было наоборот: они уезжали, «флэт» отходил государству. Совсем иное царило настроение: прощальное, похоронное.

Эдик с Антоном наливают по рюмке.

– Мы обустроимся, я тебя приглашу, и ты обязательно ко мне приедешь, – убежденно вещает друг.

– Конечно, – совсем не веря отвечает Антон.

– Давай я тебе на память пару книг подарю. Я приберег для вас с Киром. Помнишь, как мы на Вознесенского в Политехнический прорывались? А на Таганку на «Послушайте» ходили?

– Такое забудешь!

– Кир не появится, поэтому обе – тебе, – и Эдуард подписывает Тоше томики Маяковского и Вознесенского.

Они еще выпивают. Проснулся Мишенька, и Сарра подхватывает его и уносит на кухню – кормить. И тут звонок. Эдик идет открывать. Приехала попрощаться Юля Морошкина.

Она изменилась, постарела. Морщинки залегли в уголках глаз и у рта.

«Сколько же я ее не видел? – думает Антон. – Наверное, с тех пор, когда мы выручали на Немецком кладбище Кира. Значит, с самого окончания института, почти лет десять прошло».

Но все равно при виде Юльки сердце делает перебой. Ничего подобного у него никогда не было – почти ни с кем. Ни с продавщицей галстуков, ни с поварихой, ни с «индуисткой», ни с Леной Марусовой. Только с Юлей. И с Любой, конечно. Если это не любовь – тогда что?

– Как ты? – расспрашивает он Юлю. – Как муж, сын?