Анна и – Пять строк из прошлого (страница 36)

По поводу того, что Пит заложил Эвелине их когдатошнюю находку – записку в стене, Борыкин однажды объяснился сам:

– Тоша, да что ты паришься? Я ж не знал, что это тайна. Ну брякнул не подумавши. Прости!

И хоть звучал он неискренне, все равно Антон его извинил.

Антона (равно как и Эвелину) Пит на банкет по случаю бракосочетания пригласил. Профессорша, правда, не пошла, а Тошу он уговорил: «Только один приходи, безо всяких дам. С нормальными девчонками хоть познакомишься. Хватит тебе по Любке сохнуть. У Лильки много подружек неустроенных из хороших семей».

Вышло, как Пит предсказывал: на банкете Антон подклеился к девчонке, повез на такси провожать. Оказалось, Лена, по фамилии Марусова, живет на Мосфильмовской, в доме улучшенной планировки, а отец у нее – главный оператор с главной киностудии страны. Обменялись телефончиками, и позвонила ему Лена первой.

Начался роман – опять без любви. Ничего не испытывал Антон к ней, как к Любе – или хотя бы как к Юле Морошкиной в далекой молодости. Но с Леной было весело и интересно, она много знала, читала стихи. Доставала билеты и «проходки» на театральные и кинопремьеры. Беда была в том, что смотреть в столичных кино и театрах стало особо нечего: Любимов уехал, Тарковский уехал – за целый год запомнились только «Зимняя вишня» и «Зимний вечер в Гаграх». Зато в квартире у Лены имелся видеомагнитофон, и у нее Антон впервые посмотрел «Крестного отца», «Эммануэль» и «Терминатора».

У девушки дома было интересно: Лена говорила, что в том же подъезде жил (до своей эмиграции) Тарковский, а на специальной полочке в гостиной возвышались папины призы: раковина из Сан-Себастьяна, медведь из Берлина, серебряная медаль Московского кинофестиваля. Но в те времена сильнее полузапретного видео Тошу влекла в квартире Леночки большая родительская тахта, на которой та иногда позволяла им покувыркаться.

Пит с молодой женой Лилей сразу после свадьбы укатил на медовый месяц в Таллин, где им забронировали номер в построенной по западным образцам гостинице «Виру». Вернувшись, они заселились в «двушку» на Большой Грузинской, доставшейся Лиле от почившей бабушки.

Глава 2–5. Отняли копеечку

Время в стране, раньше столь уныло тянувшееся – так, что год какой-нибудь 1969-й был мало отличим от 1979-го – теперь понеслось вскачь. Власти объявили не только ускорение, но и перестройку. Проблемы с алкоголем, который стали продавать только с двух дня – да и очереди страшные, не укупишь! – перекинулись на продукты питания. Даже в Москве ловили по магазинам сыр, масло или колбасу.

Зато раздольно и вольготно стало словам. Миллионными тиражами выходили «Огонек» и «Смена». Каждую среду очереди выстраивались, чтобы добыть «Московские новости», которые еще пять лет назад служили пособием для изучающих английский (там печатались песни протеста прогрессивных рок-музыкантов, типа Get back). Опубликовали «Мы» и «Котлован». На очереди стоял Солженицын. Американский президент Рейган, вчерашний главный враг и поджигатель войны, теперь прогуливался под ручку с Горби и улыбался на Красной площади. Прошел первый конкурс красоты. На фильмы «Асса», «Интердевочка» и «Маленькая Вера» ломилось столько народу, что устраивали ночные сеансы.

Отец Лены тоже переквалифицировался в режиссеры и снимал свой первый фильм, в котором в художественной форме дивно переплетались рэкет, проституция, наркотики и незаконные привилегии партноменклатуры – Лена пересказала Тоше сценарий.

Антон продолжал с ней встречаться. Однажды она ему сказала – когда они вдоволь натешились на родительской тахте в квартире на Мосфильмовской улице (отец с матерью надолго уехали в экспедицию, снимать пресловутый фильм): «Видишь, какая тебе привилегия досталась: пользуйся мной, моим роскошным телом – безо всяких дальнейших обязательств. Все равно мои предки тебя всерьез как кандидата в мужья не рассматривают, и никогда мне за тебя выйти не позволят».

– А мне не очень-то и хотелось, – буркнул он.

Лена смертельно обиделась, хотя с чего бы? Как ее слова, так и его были чистой правдой… Но потом она сама, первая, позвонила, и им удалось затушевать, заретушировать размолвку.

Время от времени Лена – она почти не скрывала этого – ходила на свидания с другими. Более подходящими кандидатурами, которые поставляли ей предки или подружки – та же Лиля, жена Пита. Потом со смехом рассказывала Антону о вариантах – не сказать, что это его вовсе не задевало. Но в то же время он и не бесился, как мог бы представить, когда б действительно любил.

Постепенно выпали из жизни Антона повариха и индуистка. И та, и другая потеряли надежду заполучить его в мужья и мытьем, и катаньем. Обе устраивали провокации: «Ой, у меня задержка, три дня уже». На это он, в стиле Пита, делал морду кирпичом: «Это твои проблемы. С деньгами я помогу, а решай сама». Поразительно, насколько жестокими мужчины могут быть – когда не любят. И как растекаются и стелются, когда на них самих обрушивается любовь.

В итоге обе девушки устали Антона ждать и терпеть. Обеим стукнуло по двадцать шесть, двадцать семь – по тем временам чуть не вековухи, старые девы. Расставались с Антоном со слезами: «Ты знаешь, я выхожу замуж!» – он отвечал только: «Как я рад за тебя!» И испытывал величайшее облегчение. Потому что вроде бы он и не врал им, ничего не обещал – но ведь спать без любви само по себе обман, не правда ли?

Девочки девочками, но главное у Антона на работе происходило. После долгой подготовки, опытов, проб и ошибок наконец стало получаться. Прибор УЗИ – пусть не совершенный, отечественный – помог локализовать опухоли и точно выбирать дозы воздействия. И бедные-несчастные белые мышки и кролики, жившие в клетках в институтских подвалах с насильно привитой онкологией, стали выздоравливать. Разумеется, эффективность оказалась далеко не стопроцентной, но она была, была – как и предсказывал в далеком тридцать восьмом Константин Порядин.

Антону казалось, что им с Эвелиной удалось точно выбрать методы лечения. Пришла пора переходить к экспериментам на людях – но для этого требовалось преодолеть кучу препон: бюрократических, ведомственных… Занималась этим Степанова, и Антон очень надеялся на профессоршу и ее связи. Он быстро сдал кандидатский минимум и защитил диссертацию. «Кандидат технических наук» – в те времена звучало гордо. Да и прибавка к зарплате ожидалась существенная: его вот-вот обещали сделать старшим преподавателем, а там вскорости и доцентом.

По случаю защиты диссера Антон устроил банкет – в «Праге», на который ухнул половину сбережений стройотрядной юности. Эвелина сидела во главе стола со своим Викентием Палычем, присутствовали Пит с Лилей, Антон пригласил всю кафедру. И Лену тоже. Позвал друзей – Кирилла с Эдиком.

Сбылась давняя мечта Кирки (или, скорее, его отца-полковника): он получил назначение на объект в секретном подмосковном городке. Там и впрямь оказалось снабжение, как в Звездном городке, и молодой семье вот-вот обещали квартиру-двушку в новом кирпичном доме. Жена Кирилла пошла трудиться по специальности – в военторг. Она и на защите явно выделялась среди научной интеллигенции своим так и не изжитым провинциальным торгашеским видом. Зато Сарра на банкете чувствовала себя как рыба в воде: живая, радостно-веселая.

После ресторана молодежь рванула, как во времена студенчества, продолжать. В этот раз на квартиру Пита с Лилей на Большой Грузинской. Все те же Кир, Эдик, Пит, Антон – с девушками.

Цены на ночную водку у таксистов достигли двадцати рублей за бутылку. Хозяйка Лиля оказалась неугомонна в пьянстве, целовалась со всеми парнями подряд. Пит только похохатывал.

Заснули под утро вповалку, поперек дивана. Кирилла на матраце уложили внутри ванной. Виновник торжества Антон улеглись с Леной на одеяле на кухне, на полу под столом.

Утром, на больную голову, их разбудил телефонный звонок. До трубки в коридоре добрался встрепанный хозяин в трусах и в майке, со своим ставшим объемистым животом. «Алло, кто это?» – прохрипел он.

Звонил Викентий Палыч, сердечный друг Эвелины Станиславовны. Голос его дрожал: «Петя, Петя… Я сегодня утром приехал домой к Эвочке, открываю дверь – а она мертвая».

– Что?!

– Да! «Скорая» только уехала. Говорят, внезапная остановка сердца. Она ночью скончалась, они ничего не могли сделать. Они вызвали перевозку, чтоб в морг везти, вот я и не знаю: что теперь мне делать?

Похоронами от кафедры занимался Антон. Пит слился, ушел в кусты. Так же, как и многолетний сожитель Эвелины Викентий – в семье основные хлопоты легли на плечи Любы. Вот Антон с ней и увиделся – впервые после расставания в восемьдесят втором и отповеди, которую он получил в чужом подъезде чужого дома на «Лермонтовской».

Антон не раз вспоминал тот случай: не слишком ли чрезмерны были тогдашние Любины претензии? Не нарочиты ли? Может, его проступок оказался только предлогом? Только поводом для нее, чтоб расстаться с ним, расквитаться?

Не без волнения прибыл он – впервые за десять лет – в квартиру на «Войковской».

Люба постарела. Седеющие волосы она стала красить хной (или басмой, он в этом не разбирался). Не накрашенная, не причесанная, в горе от нежданной смерти любимой мамочки она выглядела много старше своих тридцати восьми лет. Муж ее – Тоша впервые столкнулся с ним лицом к лицу – и вовсе гляделся настоящим стариком: весь седой, морщинистый, с неухоженной седой бородой. Вдобавок от него сильно несло то ли вчерашним, то ли свежим алкоголем. С супругом Любовь не церемонилась – хоть тот был и завлаб, и (как говорили) теперь уже доктор наук, и (номинальный) глава семьи: «Илья, иди отсюда! Пойди подремли, нам с Антоном надо поговорить».