Анна и – Пять строк из прошлого (страница 16)
– Встретиться? Хм. Почему бы и нет?
Он готов был броситься со всех ног, куда она только скажет. И никакие занятия, консультации или даже экзамены не стали б ему помехой.
– Ты мне нужен как мужчина.
– О-о, на это я всегда готов!
– Да нет, пошляк, ты все неправильно понял! Нужна чисто мужицкая помощь по даче. И учти: мама моя тоже будет. Она, естественно, не в курсе того, что было… Поэтому держи себя в руках, и никаких пылких взглядов в мою сторону или, тем более, хватаний за руки и плечи. Иначе это будет наша последняя встреча. Ты въехал в ситуацию?
– О да, моя госпожа!
Мама ушла в большую комнату, но Антон не сомневался, что она напряженно прислушивается – после разговора спросила со всей возможной любознательностью: «Кто это был?»
– Дед Пихто и баба с пистолетом, – буркнул студент и закрылся в своей комнате.
Люба не лукавила насчет мужских рук в помощь.
Антон приехал на дачу в Михайловку, и всю субботу ему пришлось как батраку: окапывать кусты смородины, плодовых деревьев и садовой малины; пилить сухие ветки яблонь и груш, жечь их в железной бочке; разбрасывать по участку завезенный чернозем. Возлюбленная тоже трудилась рядом, и было счастье посматривать на нее – раскрасневшуюся, с точными экономными движениями. Попытался однажды обнять ее украдкой, когда был уверен, что Эвелина не видит, – получил удар локтем под ребра и змеиный шип: «Пошел вон! Не вздумай даже!» Попутно он спросил, есть ли у Эвелины кто? Сердечный друг, типа твой отчим?
– Хочешь узнать, почему он не помогает? Он совсем не по этой части. Политобозреватель по имени Викентий Палыч, сейчас на пенсии. Он в основном глобальные вопросы бытия решает.
Эвелина Станиславовна весь день возилась в доме: мыла окна и половицы, готовила ужин. Роскошно их вечером накормила, с пирогами, красной икрой и салатом из печени трески. Все трое, наработавшиеся, изрядно выпили коньяку. Старшая Степанова расчувствовалась: «Эти старые деревья, которым ты, Антон, ветки пилил, мы ведь когда-то с моим отцом и с мамой сажали! Отцу эту дачу дали в тридцать четвертом, как раз когда я школу второй ступени закончила. Деревья были маленькие, тоненькие прутики. Отец откуда-то из питомника привез, у него всюду были друзья… Чего они только, эти деревья, ни перенесли – как и мы! – за эти сорок с лишним лет! Мы ведь здесь, на даче, все втроем от бомбежек в сорок первом спасались. И потом, когда из эвакуации вернулись – родители из Свердловска, я из Казани, – прожили тут, в Михайловке, целых три года, безвылазно, зимой и летом, представляете? Дом-то наш московский разбомбили, прямо в подъезд зажигалка попала. Только в сорок седьмом новую квартиру дали… А теперь деревья те все старые, больные – как и я…»
– Ничего, матушка, – насмешливо проговорила Люба, – они, как и ты, еще способны давать прекрасные плоды!
– Ах, нет! Нам время тлеть, а вам цвести!
Наконец завкафедрой и профессор натурально захрапела в своей светелке, оглашая весь дом.
Ночью, о радость, Люба пришла к Антону. Прошептала: «Делаем все быстро и тихо».
Примерно подобными краткими подаяниями – то на даче, то в квартире Степановых на «Войковской» – Антон и питался весь этот год.
Кирилл в то же время в своей общаге тоже переживал бурный роман.
Нечего говорить о Пите: его то и дело Тоша встречал в институте с разными девицами.
И Эдик завел, можете себе представить, замужнюю женщину, с которой встречался строго по понедельникам и четвергам: днем, после обеда и не позже шести.
А Антону даже рассказать о Любе никому было нельзя, она категорически запретила: ни друзьям, ни родителям.
Наконец, Тоша с Киром сдали летнюю сессию и отправились в стройотряд. Снова в Москву. В дальние отряды – в Хакасию, в Норильск – первокурсников не брали.
Поселили стройотряд в Новогирееве в стандартную школу – такими учебными зданиями, как в фильме «Доживем до понедельника», все новые районы Москвы были уставлены. Антон точно в такой же на своей «Ждановской» учился.
Прямо в классах расставили кровати и тумбочки. На грифельной доске мелом расчертили расписание дежурств. В столовой девчонки готовили на весь отряд завтраки-обеды-ужины. В актовом зале репетировали и выступали ансамбль, агитбригада, приглашенные артисты. В зале спортивном – рубились после работы в мини-футбол и баскет на первенство отряда.
Ни Эдик, ни Пит в отряд не поехали. Только Кирилл.
Поварихами взяли Юлю Морошкину и Валентину. Первая посверкивала своими безнадежными глазами на Кирилла; вторая, соответственно, на Антона. Подкладывали ребятам на раздаче наилучшие кусочки. А по субботам, когда работали только до обеда и можно было никуда не спешить, девочки зазывали Тошу и Кирку к себе на кухню и выставляли перед ними огромные противни с жареной курицей.
Работали там же, в Новогиреево, в Вешняках – от Антонова дома рукой подать. Меняли бортовые камни (именно так правильно назывались бордюры), клали асфальт в междворовых пространствах… То ли парни окрепли, то организован труд оказался лучше – а может, диета в виде жареной курицы сказалась, – однако работалось легче, чем два года назад на бетоне в совхозе.
Впервые они столкнулись с «левой» социалистической экономикой. С шабашкой, халтуркой, несунами – как ласково тогда назывались коррупция и воровство. К студентам, работавшим на улице, то и дело подъезжали: «Ребята, старого асфальта погрузите в багажник, я вас отблагодарю». – «А мне бордюров ломаных можно? Я с вашим механизатором-погрузчиком договорюсь, отвезет мне в гараж». – «Пару ведер асфальта продайте, мужики, а? Я в долгу не останусь».
Обогащались главным образом механизаторы – взрослые рабочие, которые погрузчиками управляли. Студентам только трешка-пятерка за погрузку перепадала. Зато водители к обеду все сидели за рулями своих механизмов пьяные.
Однажды студенты добрались со своими бордюрами и асфальтом почти до самого Тошиного дома на Косинской улице. Мимо проходил председатель жилищного кооператива дома, где он жил с родителями. Пригляделся: «Антон? Ты? Ты здесь работаешь?»
И немедленно предложил настоящий гешефт – заасфальтировать дорожку во дворе, которой в плане работ не было.
Ни Кирилл с Антоном, ни бригадир такой крупной аферы не могли на себя взять. Позвали начальника штаба отряда, старшекурсника-общежитейца с чудной фамилией Заболотских.
Заболотских отличался деловитостью а-ля позапрошлогодний Бадалов. Он разъезжал по объектам на автобусе, подгонял всех, постоянно безнадежно коверкая и перевирая русские пословицы и поговорки: «Без труда, как говорится, невозможно даже рыбу в озере выловить… – Если не будете стараться, первый блин у вас пойдет комками… – Глаза боятся, а руки производят… – Терпение и работа способны все превозмочь…»
Председатель ЖСК пригласил Заболотских и Антона к себе домой. Обрисовал фронт работ: следует проложить дорожку такой-то ширины, такой-то длины: «А то осенью-весной мы по ней ходим, траву вытоптали, обувь вся в грязи – правильно, Антон?»
Заболотских солидно промолвил: «Как говорится, взялся за гуж – не говори, что в итоге поднять не сумеешь. – Что-то солидно прикинул, посчитал в блокнотике. – Погрузчик нам не понадобится, ребята сами с носилками и лопатами раскидают… А вот по материалу: машина биндера нам на все про все потребуется плюс машина асфальта… Так что с вас причитается пятьсот рублей. Половина вперед.
Глава ЖСК очумел от столь высокой цифры: «Ребят, я вам столько за дорожку никак не соберу…»
– Что ж, на нет, как говорится, нет и никакого обсуждения.
Антон испытал явное разочарование. Как было бы хорошо! Срубить по-быстрому да по-легкому кругленькую сумму! Далеко же они отошли от идеи коммуны за два года!
Когда ехали с Заболотским в лифте вниз, тот бросил: «Хорошо, что не получилось. Баба с возу – и лошадям веселее. Дело стремное, подсудное. Растрату могли бы пришить, когда б тайное стало явственным…»
Кирилл в отряде продолжил блистать артистическими талантами. Во всех скетчах, сценках или стихи прочесть – он на первых ролях. Всем нравится, все веселятся, девчонки обмирают.
Антон работал за кадром: вместе с другом скетчи и капустники сочинял, но на сцену не лез. Не нравилось ему в свете софитов, неловко он себя чувствовал, не его это была планида.
А Владик Чернышов, комиссар отряда, тот самый, из семьдесят пятого года, Кира нахваливал: «Надо тебе, парень, в наш институтский агиттеатр идти, а то и в театральный поступать, зачем тебе эта инженерия. Ты по амплуа герой-любовник, чистый Олег Янковский!»
У Кирилла и с любовью все ладилась. Девушка его общежитейская, по имени Оля – худенькая, хриплоголосая – тоже в отряде работала, озеленителем.
Ночами они вдвоем сбегали через окно на первом этаже: гулять в близлежащем лесопарке.
А вот у Антона с личной жизнью затыка. После Любы девушки-ровесницы казались скромными да пресными. Да и сколько сил надо истратить, чтобы хоть какую-то покорить! А главное: никак не хочется к ним и усилий-то прилагать!
Перед поездкой в отряд он умолил Любовь: «Я пока там буду, ты ведь мне никак не дозвонишься; давай я тебе сам наберу; надоедать не стану, обещаю!» – «Хорошо. Как будешь в увольнительной, позванивай».
Он ни одной субботы не пропустил: приходил домой, накручивал ее номер. Однако они так за все лето и не встретились. В августе она отдыхать уехала – мать ей в дом отдыха в Алуште путевку достала. Антон извелся от ревности.