Анна и – На один удар больше (страница 56)

— Откуда ты знаешь?

— Он мне отчеты делал по развитию мальчика. До его семи лет. А потом отдал сына в приемную семью, и мы общение прекратили. Но вообще, конечно, тебе бы лучше с Лизой вообще из страны уехать. Перебирайтесь в Испанию, в США. Там и по теннису перспектив больше.

— Я и хотел, но позже, не сейчас!

Однако пока по всему выходило: с отъездом надо поторопиться.

Лиза (непонятно, в отца или мать) — девчонка упрямая. «Отстранение» Мити восприняла в штыки, устроила отцу скандал. Да еще Гай подслушал: Костик подливает масла в огонь, плетет сестре какую-то ерунду, будто произвели ее в тайной лаборатории.

«Уедем немедленно. Допустим, в Испанию, — решил. — А продавать дом буду позже».

И пока Митя играл турнир в Калининграде, крутился, словно белка в колесе. Подбирал для дочери подходящую академию, брал очередной кредит, чтобы внести аванс за обучение. Получал визы, покупал билеты.

Дочери сказал туманно:

— Скоро поедем в Испанию.

Она понятия не имела, что есть план уехать навсегда, поэтому обрадовалась. Школу — зачем она теперь? — Гай отменил вовсе. Лизины документы оттуда забрал, в освободившееся время втиснул дополнительные тренировки.

Отъезд планировался через неделю.

И тут вдруг ему звонит Татьяна, Митин опекун. И просит о срочной встрече.

Гай Золотов

Тань, Танечка! Ну что ты хочешь от меня услышать сейчас? Что я подлец? Что мне очень жаль, что раскаиваюсь? Да называй меня как угодно: бесчеловечный. Фашист. Диктатор. Только мне не жаль. Еще раз повторяю: мне совсем не жаль. И я не раскаиваюсь. Хотя любой, наверно, человек меня категорически осудит.

И ты бы осудила. Еще несколько месяцев назад — пригвоздила бы к позорному столбу. Уничтожила.

Но только сейчас, Таня, кое-что изменилось. Ты теперь — в нашем клубе. Я видел тебя — во время матчей приемного сына. И понял: ты такая, как я. Пусть пока гораздо меньше меня разбираешься в теннисе, но тоже хочешь, чтобы твой сын выигрывал. Чтобы он побеждал. Ты с легкостью согласилась изменить собственную жизнь ради того, чтобы вести Митю по этому пути. И ты счастлива тем, что он лучше других. И готова себя принести в жертву — ради того, чтобы твой сын завоевал весь мир.

Тогда чем мы отличаемся — кроме того, что талантливый сын тебе достался по воле божьей, а я Лизу создал своими руками?

Не надо, не взрывайся, не говори мне, что в дела Всевышнего никто вмешиваться не может. Уже все сделано. Я посмел. Вмешался. И ни секунды об этом не пожалел.

Называй меня сумасшедшим, но это моя мечта. Моя карма. Моя тяжкая — и счастливая доля.

Преступник — тот, кому выгодно. Скажи мне, Таня, скажи: в чем моя выгода? Сейчас — я всю жизнь кладу на то, чтобы развивать Лизу. Я построил ей корт, оплачиваю лучших тренеров. Слежу за ее здоровьем, питанием, психологическим состоянием и развитием. Я весь в долгах, черт возьми, но скажи — ради чего? Думаешь, жду: она разбогатеет и меня отблагодарит? Господи, да не нужно мне этого! И не обязаны взрослые дети как-то благодарить и тем более содержать своих родителей! Почитай истории теннисных семей. Да, сестры Уильямс или Даня Медведев делают родителям дорогие подарки — но и только! Огромными своими доходами успешные теннисисты все равно распоряжаются самостоятельно.

Или ты думаешь, я хочу греться в лучах Лизиной славы? Не буду скрывать: я мечтаю. Как она в семнадцать, как Маша Шарапова, выигрывает Уимблдон и бежит ко мне на трибуну с объятиями и слезами. Но что плохого — мечтать? Гордиться тем, сколько в дочку вложил и пережил вместе с ней?!

Да, черт возьми, это был эксперимент. Неэтичный. Наверно, неправильный. Но единственная, перед кем я реально виновен, — это моя супруга. С ней, не буду оправдываться, я поступил подло. Она не хотела рожать — а я убедил. И вынудил ее вынашивать не собственного ребенка. Но жена не знала, ни о чем не знала! Да, может быть, чувствовала. Не буду скрывать: говорила мне, будто у нее ощущение, что Лиза — ей чужая. У вас, женщин, есть какое-то внеземное чутье.

Но поверь: если бы жена дожила до момента, когда Лиза начала побеждать, — она приняла бы ее. И гордилась бы вместе со мной.

Тань, у тебя на руках все козыри. И я понимаю: ты сейчас с легкостью можешь уничтожить многих. Меня. Лизу. Георгия. Но скажи: зачем тебе это?!

Я не ведаю, как поведет себя Лиза, если узнает. Она может навсегда отречься от тенниса. От меня. Но чего ты этим добьешься? Молчишь? И я знаю, почему ты молчишь. Тебе просто нечего сказать. Потому что в глубине души ты не осуждаешь меня. И ты разделяешь мою мечту. Пожалуйста. Не лишай будущего — меня и себя.

Иногда по ночам Лиза просыпалась от того, что ей дико хотелось сладкого. Папа объяснял: сколько ни совершенствуйся, у человека все равно остается потребность во вредном. И к организму надо прислушиваться, но выбирать меньшее из зол. Съесть, например, в такой момент курагу. Банан. Пару орехов. Но только ей все равно дико хотелось именно конфету.

Отец пытался настаивать, чтоб вредного сахара в доме не имелось вовсе, но Костик против драконовских мер взбунтовался и конфеты лично для себя покупал. И хотя папа требовал, чтобы все неправильное сын держал в своей комнате под замком, подальше от Лизиных глаз, брат на инструкции плевал. Вот и сейчас девочка вспомнила: вчера вечером Костя скидывал куртку и в кармане она увидела початый пакетик грильяжа в шоколаде. М-мм, божество! Кладешь его в рот, долго и сладко терпишь, пока он тает, а потом яростно разгрызаешь.

Она стащит всего парочку. Костик не заметит.

Лиза вскочила с постели, включила на телефоне фонарик, начала осторожно спускаться на первый этаж. В доме вроде все тихо, двери в спальни брата и отца закрыты, на кухне тишина. Двигалась легко и осторожно — только бы не заскрипели ступеньки. Вот и коридор, куртка Костика на вешалке, аккуратно сунуть руку во внутренний карман… Есть! Две? Ладно, три. Нет, четыре. Вытащила конфеты, кинула в рот. Сумасшедшее наслаждение. Плюхнулась на пуфик, блаженно закрыла глаза. Подождала, пока растает шоколад. Начинку мгновенно заглатывать не стала — рассасывала медленно, смаковала.

И вдруг услышала отцовский голос:

— Пойди, запей.

Подскочила от ужаса.

Папа — сидит у окна на темной кухне.

Девочка перепугалась, начала оправдываться:

— Да я… мне просто не спалось.

Отец подошел. По лицу поняла: обо всем догадался.

Пробормотала:

— Мне очень захотелось…

Ждала чего угодно. Гнева. Наказания. Как минимум — долгого и нудного монолога о правильном питании.

Но папа спокойно сказал:

— Если хочешь, возьми еще. Костику я не скажу.

— Да мне… хватило вроде.

— Тогда выпей воды и иди спать.

— А что это с тобой случилось? — спросила удивленно.

Отец молчал. Лиза поднажала:

— Мне теперь всегда можно будет конфеты есть?

Он улыбнулся — печально. Почти вымученно.

— Сегодня можно. И конфеты, и пиццу, и все, что хочешь.

— А что сегодня за день? — удивилась.

— Выходной. Внеплановый. Поедешь с Митей и его мамой гулять.

Она прошептала:

— Ты ведь мне запретил! Вообще с ними общаться!

Сама, конечно, перепугалась, решила: отец, вероятно, прознал про генетический тест. Но почему он не в ярости, а, наоборот, милый и добрый?!

— Подойди сюда, — позвал.

Обнял, взглянул грустно в глаза:

— Лиза. Не могу тебе пока ничего сказать. Но в нашей жизни скоро может очень многое измениться. И я хочу, чтобы ты знала: я очень тебя люблю. И хотел тебе только добра.

У нее все оборвалось. Хотела закричать в голос: «Значит, мы правы? И я действительно монстр, мутант?!»

Но психолог, с кем она занималась, всегда повторял: ключ к успеху — выдержка. И еще: что не надо торопить события. Поэтому собрала в кулак волю и спокойно спросила:

— А куда мы пойдем — с Митей и тетей Таней?

— Не знаю. Они заедут за тобой в десять. Иди пока, отдыхай.

Сна, конечно, ни в одном глазу. Немедленно написала Мите. Тот отозвался не сразу, но звук у телефона не отключил, так что пятым сообщением она его разбудила. Ответил: никаких результатов вроде пока не пришло. И про выходной он понятия не имеет — у самого по плану теннис в десять, а потом ОФП. Лиза начала требовать, чтобы разбудил тетю Таню и немедленно выяснил, но не уговорила. Митя настоял подождать до утра.

Она снова сбегала вниз, похитила у Костика еще пять конфет (отца в кухне уже не было) и наконец уснула.

Нельзя, нельзя было идти у него на поводу и соглашаться. Но Гай — неглупый человек. Он ничего не требовал. И не просил. И принимал все ее условия. И сказал: как лично она решит, так все и будет. Хотя очень просил: не говорить ничего детям. По крайней мере, пока.

Но для Татьяны вопроса, рассказать или нет, не стояло. Она решила сразу: пусть маленькие, пусть информация для них поразительная, даже шокирующая — но узнать они все равно должны. Именно сейчас.

Однако Садовникова оканчивала факультет психологии. И работала в рекламе. И прекрасно знала, насколько сильно упаковка влияет на продажи.