Анна и – Детектив к Рождеству (страница 39)

Малышев и отец Павел сидели у старого кухонного стола. Лампа под потолком в белом матовом абажуре мерцала, будто ей не хотелось светить. Дом Марфы был теплым, печь все еще отдавала жар, натопленная по-хозяйски. В углу стояли валенки, рядом — аккуратно висел платок. Все здесь говорило о женщине, которая готовилась к встрече, а не к смерти.

— Что думаешь, Сергей? — спросил батюшка.

Малышев не сразу ответил. Он листал страницы своей памяти, как старые допросные протоколы: строчки, лица, взгляды и неосязаемая фигура Лены Гущиной, исчезнувшей без следа и, казалось бы, без причины.

— Марфа Яковлевна не просто упала, — сказал он. — Слишком своевременно это случилось: просила позвать меня — и вот перед самой встречей умирает на пороге.

— И следов-то нет, — задумчиво проговорил батюшка. — Ни на пороге, ни во дворе, метель замела все, будто смерть сама пришла.

— Или тот, кто знал, куда идти, — ответил Сергей.

Он снова оглядел комнату, задержав взор на валенках в углу и висевшем на гвозде теплом коричневом пальто. Подойдя ближе, он убедился, что пуговицы на нем не были похожи на ту, обломок которой он нашел у порога.

— Кто знал, что покойная хотела исповедаться и искала встречи со мной?

— У нас в деревне не так уж много народу, но языки быстрые, узнать могли. Марфа не из болтливых, но могла поделиться своими намерениями с кем-то, кроме меня.

— Вот с этого и начнем, — сказал Сергей.

Метель за окном чуть утихла, они покинули дом Марфы, не погасив свет. Над деревней повисла глухая, промозглая тишина: дороги заметены, где-то за околицей тявкала собака да скрипели ворота в чьем-то дворе.

В Лиходееве всегда было немного людей, но в этот день деревня казалась и вовсе полупустой, будто жила в полудреме, в полутонах между явью и забвением.

Малышев и отец Павел шли по укатанной тропинке от дома Марфы в сторону старого клуба. Там, как сообщил старик, собирались вечерами женщины: грелись у печки, обсуждали, кто как живет, кто кого навещал, кто болеет, а кто поправился.

— Если кто и знал про Марфину исповедь, — сказал он, — там подскажут.

В клубе пахло углем, на столе дымился самовар. На табурете у печки сидела баба Варя, подперев щеку, рядом — Дуня Лосева, с длинной толстой косой, уже седой, и вечно поджатыми губами. Среди них была женщина помоложе, Людмила, работавшая почтальоном.

Павел поздоровался и представил Сергея. Кое-кого из присутствовавших Малышев помнил.

— Нам бы только понять, — спокойно начал он, — знали ли вы, что Марфа собиралась на исповедь?

— Так зачем старой-то исповедоваться? — удивилась Варя. — Одна живет, ни с кем не спорит, не ворует, не пьет.

— Она мне говорила, — вступил Павел, — что грех старый у нее имеется, большой.

Те переглянулись.

— Так пущай покается, — фыркнула Людмила.

— Не успела она, — огорошил женщин отец Павел и сообщил, что Марфа Яковлевна отошла в мир иной.

В клубе раздался дружный тяжелый вздох, баба Варя разразилась рыданиями и причитаниями. Хотели звонить родне покойной, но связь по-прежнему отсутствовала.

Минут десять ушло на то, чтобы унять стенания и вернуться к интересовавшей Малышева теме. Первым делом он попросил в дом к покойной не ходить, дождаться приезда своих коллег из района.

— Да кто ж знал-то, — медленно произнесла Дуня. — Марфа молчаливая, но вот вчера к ней кто-то заходил вечером. Я через окно видела силуэт мужской, в валенках.

— Кто? — спросил Сергей осторожно, боясь спугнуть удачу.

— Да почем знать, слишком темно было. Походка такая уверенная, вряд ли старик. Да и вовсе не из наших, может.

— А чего это — не из наших? — тут же встряла Варя. — Все свои, тут чужим делать нечего: метель, чернота.

Сергей пригляделся к Дуньке. Та нервничала. Не от страха, а оттого, что сказала лишнее.

— Если кто и знал про исповедь, так это тот, кто в церковь приходит часто, — заметил он вслух.

Женщины молчали, а отец Павел посмотрел на Сергея и сказал:

— Есть у нас один человек, кто часто в храме бывает. Прислуживает даже иногда.

— Да-да, и язык как решето, — подхватила почтальонша. — Без злобы он, но не держит в себе ничего, не может просто.

— Имя? — спросил Малышев.

— Николай Зюзин, сын бабы Агриппины. Ему под сорок, но все еще в холостяках ходит. Немного того он — с приветом, — но безобидный. К Марфе заходил иногда дрова поколоть, воду принести.

— Где его найти?

— В доме у матери, ближе к реке. Но не знаю, дома ли сейчас, Николай часто по лесу ходит, говорит, слышит там голоса ангелов. Хотя в такую погоду, поди, у печи сидит.

— Что ж, — сказал Сергей, — самое время с ангелами поговорить.

Людмила вызвалась проводить гостя, отцу Павлу пора было возвращаться в храм. Она прошла с Малышевым метров сто и, указав рукой на заснеженную серую избу, простилась.

Дом Агриппины Зюзиной стоял возле леса, дальше только старая дорога на кладбище и подъезд к речке. Печная труба дымила, на заваленном снегом заборе висели веники, о которых хозяева, кажется, забыли.

Николай открыл сразу. Высокий, сутулый, с длинной шеей, как у птицы, и глазами, в которых метались тревога и детская простота.

— А, это вы, здрасьте, — смущенно произнес он. — Мама ушла в гости к Полине, заходите.

Кажется, хозяин перепутал Малышева с кем-то, впрочем, судя по тому, что успели поведать о Зюзине местные, человеком он был с некоторыми странностями.

Сергей прошел в дом, тут пахло медом и чем-то подгоревшим. На столе он заметил стопку блинчиков, от которых шел пар.

— Угощу вас, — с улыбкой произнес Николай, приглашая гостя за стол.

— Меня зовут Сергей, — представился гость. — Николай, я не к матери, к тебе пришел.

Мужчина кивнул, вопросов не последовало.

— Николай, ты ведь у Марфы бывал?

— Бывал, — кивнул тот. — Дрова поколоть, снег почистить. Одинокая ведь, дочь в областном центре давно живет с семьей. Марфа добрая и пироги с брусникой вкусные печет.

— Ты и сам не лыком шит, — заметил Малышев, макая горячий блин в блюдце с медом.

— Мать научила, — радостно закивал Николай.

— Слышал, что Марфа хотела исповедаться?

— Было дело, говорила, надо бы перед Рождеством. Я ей тогда сказал: «Чего вам, бабушка, каяться? Вы и мухи не обидите». А она мне — нет, мол, есть грех, большой. Тебе, говорит, не понять.

— Что еще говорила?

Николай замялся.

— Сказала, что точно решила снять грех с души, который семь лет за пазухой держит, что человека из города позвала. Я не понял, про что она, зачем на исповеди кто-то кроме батюшки? Подумал, может, врач какой.

Сергей нахмурился.

— Ты кому-то об этом рассказывал?

Тот задумался, почесал густую бровь.

— Я, когда на ферме помогал, с Семенычем разговорился. Он к Рождеству готовился, я и сказал тогда, что хочу исповедаться перед праздником, как баба Марфа, только грехов на ум не приходит, попросил помочь, подсказать, в чем я грешен. Ну он и спросил, что это я вдруг, а я ему про бабкины намерения и рассказал.

— Что именно? — напрягся Малышев.

— Ну что не хочу я семь лет в душе грехи носить, чтоб потом из города людей звать пришлось.

— А он что?

— Лопату из рук у меня выхватил и говорит: ступай, мол, отсюда. Я и ушел.

Сергей приподнялся на стуле.