Анна и – Детектив к Рождеству (страница 16)

— Как вам пришла в голову мысль о похищении? — спросил я.

Чайкин вздохнул.

— Да как молнией ударило. Он ведь так Ритку обидел, мне хотелось ему морду начистить. А пришлось везти в гостиницу. По пути он вырубился, я и подумал: сейчас он в свою Европу свалит и будет очередной девчонке мозги пудрить, хорошо бы его от этого отучить. Вспомнилось, что я вот живу в халупе, денег ни на что не хватает, а этот мотается по свету, знакомится с красивыми девчонками. Так от этого горько и обидно стало, что я развернулся и поехал домой, выгрузил его, пихнул в погреб. Только у меня еды там нет никакой, одна картошка сырая, и денег совсем не было. Что мне, готовить ему или доставку заказывать? Ну я к Кларе в погреб залез, взял несколько банок, пусть жрет. Пока рылся, нашел старую мобилу, с нее отправил смс его родственникам.

— А участкового зачем удерживали? — поинтересовался Литухин.

— Пеплю-то? — презрительно спросил Чайкин и резонно задал вопрос: — А чего он в дом полез? Услышал, как иностранец воет, давай за кобуру хвататься, откуда ж я знал, что у него там пусто? Запаниковал. Ну дал ему в морду. Я вот, честное слово, ничего такого не хотел. Это, как говорят, бес попутал. Я даже на красный не проезжаю, а тут будто перемкнуло. Что теперь со мной будет?

Хотя я видел на своем веку многое, почему-то показалось, что Чайкин говорит правду. Случалось, совершенную дичь творили вполне законопослушные люди, за плечами которых не было ни одного привода, и объяснить свои поступки они потом не могли. Конечно, Чайкин совершил столько ошибок, что мы бы его быстро нашли, но ему не повезло, когда он стащил соленья и варенье у Клары Карловны.

Я поглядел на Чайкина, в глазах которого горели мольба и надежда.

— Суд решит, — сказал я. — Дело о похищении иностранного гражданина было возбуждено, а удержанием сотрудника правоохранительных органов вы все усугубили. Чистосердечное вам зачтут, конечно, но мой совет: попробуйте через адвокатов все-таки договориться — может быть, условно получите.

— Вы простите меня за все, — всхлипнул Чайкин. — За похищение, за то, что праздник испортил. С Рождеством вас. Простите. Я не хотел.

В дом Агаты я вернулся уже глубокой ночью. Свет был почти везде погашен, горела только елка, светился фальш-камин да тусклый торшер. Похищенного гражданина Хансена увез Литухин, которому в дорогу Агата завернула бутерброды с тонко порезанной гусятиной да контейнер с салатом. Алекс меня не дождалась и уснула на диване, накрытая овчинной безрукавкой.

— Ну что? С закрытием дела? — лениво спросила Агата и протянула рюмку с водкой.

Я налил себе, чокнулся с ней и выпил, поморщившись. Агата тоже выпила половинку своей, торопливо закусила соленым огурцом и задышала.

— Хорошо-то как, — мечтательно сказал я. — Просто рождественское чудо. Я боялся, что мы этого шведа вообще не найдем или найдем где-нибудь в сугробе. Сама знаешь статистику пропавших, а тут еще и похищение. Хорошо, что наш похититель оказался не семи пядей во лбу, а у твоей соседки так легко открывался погреб.

— Знаешь, что, Фомин, — произнесла Агата, — возможно, ты меня осудишь…

— Возможно, — согласился я и долил нам водки.

— Я, наверное, прекращу отмечать праздники, — с наигранным сожалением сказала Агата. — Точнее, прекращу их отмечать на даче и в твоей компании. Ну сам посуди, моя дача стала каким-то магнитом даже для плохо организованной преступности. Я уж думаю: это место так всех притягивает или мы с тобой такие невезучие? Может, дачу продать вообще? Или с вами перестать видеться?

Знай я Агату чуть меньше, подумал бы, что она говорит всерьез. Но эти насмешливые нотки в ее голосе я бы ни с чем не спутал.

— Продай, — согласился я. — И нас на порог не пускай. Только что ты без нас будешь делать? Кто тебя такую еще вынесет?

— Действительно, — согласилась Агата и протянула рюмку. — С Рождеством, Стас.

— С Рождеством, — ответил я.

Анна и Сергей Литвиновы

Рождество-1840

Сколько же нынче развелось детективов! Шагу не ступишь, чтоб в него не вляпаться. Телевизор включаешь — а там криминал, книгу откроешь — следствие, в газете — происшествия, в журнале — из зала суда…

Иное дело прошлые времена! Преступлений случалось мало — да и немудрено. Ведь в ту пору честь значила больше богатства, клятву держали ценой собственной жизни, а удар исподтишка столь же тяжело было представить, как и железных птиц, сбрасывающих бомбы на мирные селения…

А если уж убийство и происходило, молва о нем еще долго передавалась из уст в уста и становилась легендой, семейным преданием — как и сия история, что поведала нам наша бабушка, а ей, в свою очередь, рассказала прабабушка.

Ужасное происшествие случилось в снежную, холодную зиму, в самом начале 1840 года, второго января, аккурат на Святки.

Святки! Веселые деньки — начиная с Рождества до Крещения. Короткое время российского карнавала. Ряженые, гадания, маски… Торжество легкой чертовщинки и радостного греха… (Потом мелкие грешки, вроде гадания в бане, смывали с себя в ледяных крещенских купелях.)

Бедный праздник! Его отменили большевики вместе с Богом и новогодними елями. Однако и нынче Святки, в отличие от елок и Рождества, — напрочь утраченная и никак не возобновляющаяся традиция. И мы не веселимся в изнурительно длинные новогодние каникулы, не карнавалим, как в Венеции и Рио (с поправкой на зиму), — а тихо угасаем с первого по тринадцатое, оплывая над тарелками с оливье, под бубуканье телевизоров…

Но вернемся в самое начало года 1840-го. Итак, в центре Руси стояла снежная морозная ночь со всеми сопутствующими причиндалами: хрустальными звездами, белейшим снегом и морозцем под двадцать градусов по шкале Цельсия.

В посеребренный январский вечер к крыльцу усадьбы графа Павла Ивановича О-ского подкатили две изукрашенные тройки. Из них вывалилась развеселая компания: шубы, маски, тулупы навыворот, насурмленные или пачканные сажей лица. Раскрасневшиеся мужчины с заиндевевшими усами, барышни с освеженными ледяным ветром лицами… Хохоча, группа прибывших господ, оттеснив изумленного лакея, ввалилась в дом.

Надо сказать, что Павел Иванович О-ский жил анахоретом. Отставной адмирал, наследник огромного состояния, он безвылазно, зимой и летом, проводил время в своей усадьбе Никольское, редко появляясь даже в уезде, не говоря о губернии. Москву же и столицу он и вовсе не жаловал. Злые языки утверждали: оттого, что прячет О-ский от нескромных и лукавых глаз свое главное сокровище, кое он ценил превыше миллионного состояния.

Сокровище звалось Марьей. Свежеиспеченная графиня О-ская личико имела ангельское, глазки — голубые, нрав — кроткий. Играла на клавикордах, пела божественно — как рассказывали те, кому доводилось слышать Марию Николаевну до замужества. (После свадьбы-то приемов граф не устраивал, сам на балы не езживал и визитов не делал.) Еще одним достоинством юной графини в чреде других, столь же неоспоримых, была юность. Она была моложе своего супруга едва ли не вдвое. Бесприданница Мария Николаевна, как справедливо полагало общественное мнение, вышла за Павла Ивановича ради его миллионов и связанного с ними комфорта. Однако тем немногим гостям, кто все-таки попадал в дом О-ских, отнюдь не казалось, что юная графиня, похоронившая рядом со стариком, в глуши, свою молодость и красоту, есть несчастная жертва собственной алчности. Напротив, она была с Павлом Ивановичем всегда более чем любезна. Те, кого все-таки изредка принимали у О-ских, замечали теплые взгляды, бросаемые Машенькой на своего супруга; ласковые пожатия рук и любовную интонацию, с коей говорила она в третьем лице о графе: «Мой Пашенька». А сестрам своим и подругам она поведывала в задушевных разговорах, что совершенно счастлива с Павлом Ивановичем, что не променяла бы его ни на какого юного красавца, что ей с графом, даже и в деревне, никогда не бывает скучно. «Мой Пашенька столько всего знает! — с восторгом говорила она. — Он так много видел, пережил. Неведомые земли, туземные племена, чужие обычаи… Диковинные звери, неистовые бури, нападения пиратов… Знаете ли вы, к примеру, где остров Борнео? А он и там побывал, и в Африке, и даже на мысе Горн… Мой Пашенька два раза земной шар обогнул!.. А как он интересно рассказывает! Его я готова слушать бесконечно. Бывает, сядем — я с пяльцами, он с трубкой, и Павел Иванович начинает говорить, и всякий раз ведь новое — заслушаешься!.. А кроме того, — понижала юная графиня голос, — он ведь любит меня и, значит, балует. Все прихоти мои исполняет и иначе, как “душечка Мария Николаевна”, не называет. На руках меня носит».

В то, что граф О-ский способен, даже и в буквальном смысле, носить супругу на руках, верилось легко. Мужчина он был статный, весьма подтянутый. Несмотря на седую как лунь голову, Павел Иванович нимало не походил на обрюзгшего, доживающего свой век старика. Утро он начинал при всякой погоде ванной со льдом, затем велел седлать любимого каурого и отмахивал верст десять-пятнадцать верхом. Упражнялся на рапирах, стрелял без промаха. И сам, не полагаясь на управляющих, вел хозяйство, вникая во все тонкости, отчего состояние его не только не уменьшалось, но и приумножалось.

В описанное время в доме О-ских проживали также сестры Марьи Николаевны — Елена и Ольга. Обе старше, чем Машенька, обе такие же, как она, бесприданницы. Юная графиня мечтала составить их счастье, и супруг, во всем ей потакавший, даже взялся поспешествовать сим планам — ради чего, против обыкновения, начал в последнее время выезжать в гости к соседям вместе со своим (как он говорил) выводком. А после Крещения был намечен отъезд всего семейства, первый после замужества Маши, в Москву — на ярмарку невест, как справедливо заметил поэт. Ради жены и любви к ней граф готов был даже поступиться своей тягой к уединенной жизни и вероятными муками ревности, которые, как он предчувствовал, придется ему испытать, лицезрея прехорошенькую Марью Николаевну на балах и в салонах в виду статных кавалергардов, молодых блестящих полковников и вдохновенных повес.