Анна и Сергей Литвиновы – Бездна с мягкими стенами (страница 6)

Студенты из «амфитеатра» смотрели как на полного дауна. Молодая прихлебательница сочувственным тоном произнесла:

– Похоже, вы действительно не вписываетесь в традиционные рамки.

Я ухмыльнулся:

– Лермонтов – как и его Печорин – в них тоже не вписывались. Но это им не помешало свое место в истории занять.

– То есть вы, как Печорин, – вцепилась старая карга, – противопоставляете себя всему миру?

– А разве подростки бывают другими? – опять вставила комментарий мадре.

– Боже! – Главный закатил глаза к потолку. – Парню практически восемнадцать лет! Позвольте ему самому отвечать!

Я и ответил:

– В определенной степени – да, противопоставляю.

– Вы лучше, хуже или вы – просто иной? – влез какой-то дрищ из «амфитеатра».

– В плане оценок – хуже. Мне банально плевать на это дерьмо.

– А в чем лучше?

– Да хотя бы в том, что вижу, чего не видят другие.

– Что, например? – вкрадчиво спросил Крокодильчик.

Выглядело так, что ему реально интересно. И хотя Хель кричала в ухо, что нужно молчать, меня понесло:

– Ну вот взять нашу классную. На словах называет исключительно «котики» или «деточки». Хотя на самом деле хочет, чтобы мы побыстрей сдохли в муках. Все. Даже ее якобы любимые отличницы.

Молодняк за спинами врачей смотрел на меня с настолько неприкрытым интересом, что я добавил вишенку на торт:

– И никто не видит змей вместо ее волос. Но достаточно слегка расширить сознание, чтобы понять: типичная горгона Медуза.

– Постойте-постойте. – В голосе Главного зазвучал просто жгучий интерес: – А эти змеи – они как выглядят?

– Типа гадюк. Серенькие такие.

– Филя, заткнись! – Мадре совсем забыла о приличиях.

Блин, а она ведь права.

В классе-то давно знали: когда Фил Меркулов втирает дичь – это в целом обыденно и не означает, что я крейзанутый. Только новенькие поначалу обалдевали. Но эти-то меня впервые в жизни видят! И по профессии они – мозгоправы.

Я спешно дал задний ход:

– Не в том смысле, что я реально вижу змеюк. Я вызываю их – исключительно в своем воображении.

– А змеи себя как ведут, когда вы их представляете? Просто смотрят – или, к примеру, шипят? Пытаются напасть? – спросила вдруг карга.

– Они и ядом брызжут, и укусить могут.

Я встретил отчаянный взгляд мадре и поспешно добавил:

– То есть я их себе представляю такими. Когда фантазирую. В реальности никаких змей, понятное дело, не существует.

«Поздно, Фил», – шепнула мне в ухо Хель.

– Придумывает человек, понимаете? – вставила мадре очередную ремарку.

В этот раз «главарь» ее обрывать не стал. Сказал примирительно:

– Хорошо, давайте оставим змей. Скажите, Филипп, вам приходилось видеть какие-то еще необычные вещи? Например, грозу посреди солнечного дня? Таинственное свечение в небе глубокой ночью? Или, может быть, у вас есть ангел-хранитель? И он что-то нашептывает вам в ухо?

«Не рассказывай обо мне!» – испугалась в моей голове Хель.

И я горячо – возможно, излишне горячо – начал уверять врачей, что сроду у меня не было никаких глюков. И голосов тоже.

– Хорошо. А как насчет интуиции? Случалось так, что вы знали: сейчас, допустим, произойдет что-то плохое? И оно действительно происходило?

Я снова вспылил:

– Блин, вы что, не читали законы Мерфи? Когда дела идут хорошо, что-то плохое должно обязательно случиться в самом ближайшем будущем! И да, когда я чувствую, что сейчас будет лажа, она всегда происходит. Для этого обязательно, что ли, быть психом? Лермонтов, если вы не в курсе, предсказал революцию, гражданскую войну, голод и тирана у власти. Только никто его в сумасшедшие не рядил.

– Вы хорошо знакомы с творчеством этого писателя? – мягко спросила пожилая докторша.

– Да. Но только не с тем, что в школе дают. Вот там – настоящий бред. Клинический. Писали в девятом классе сочинение. Тема – просто отпад. «Любовь к жизни в творчестве Лермонтова». Это ведь надо такое придумать? Какое, к черту, жизнелюбие, если человек уже в шестнадцать написал: «Пора туда, где будущего нет, / Ни прошлого, ни вечности, ни лет». А в двадцать шесть – с собой покончил.

– Что за чушь! Лермонтова на дуэли убили! Этот, как его… Мартынов! – возмущенно выкрикнула девица из-за спин врачей.

Я взглянул снисходительно:

– Милая дама, почитайте источники. На дуэли Лермонтов должен был стрелять первым – только намеренно пустил пулю в воздух. А дальше спокойно ждал своей смерти. Он хотел умереть. И заранее знал, что умрет молодым. И предсказал свою гибель. «В полдневный жар в долине Дагестана / С свинцом в груди лежал недвижим я; / Глубокая еще дымилась рана, / По капле кровь точилася моя».

– И вы одобряете его поступок? – поинтересовалась молодая врачиха.

– По крайней мере, понимаю. Лучше умереть молодым под звездным небом, чем от инсульта в душной палате.

– Вам самому хотелось умереть?

Хель предлагала мне постоянно, но рассказывать об этом, я понимал, нельзя. Поэтому решил пошутить:

– Прочекал все три крюка в квартире, но подходящего не нашел. Все какие-то хлипкие.

Озадачить целую свору психиатров у меня получилось: в кабинете повисло томительное молчание. И смотрели они одновременно с ужасом и с восторгом.

Так что я повел свой монолог дальше:

– Люди боятся смерти исключительно от невежества. А Сенека считал: смерть – это благо. Она освобождает от боли, болезни и старости, позволяет душе обрести покой. Боятся умереть лишь те, кто не понимает истинной природы смерти и слишком привязан к земным кэшам, шмотам и прочим профитам.

Тишина искрила – как во МХАТе за секунду до грома аплодисментов. Но молодая помощница Главного разрушила магию:

– Филипп, а ты сам пытался когда-нибудь умереть?

– Нет. Хотя Хель и уверяет меня, что в ее владениях совсем не страшно.

– Кто?! – пискнула врачиха.

Та, что постарше, пояснила:

– Это из скандинавской мифологии. Дочь бога Локи и великанши Ангрбоды. Правительница Хельхейма. Ты с ней знаком?

– Да. – Я покосился на перепуганное матушкино лицо и поспешно добавил: – Я ее во сне часто вижу. И никакая она, кстати, не двуликая, а красивая, с грустными глазами. И руки у нее нежные. Мы вместе спускаемся в ее царство, и там все абсолютно нормально.

– А голос ее ты слышишь? – уточнил Главный.

– Когда сплю – да. В реальности – никогда, конечно.

Хель – в моей голове – рассмеялась. Нежно, словно колокольчик. Но я упорно повторил:

– Никогда при свете дня ее не видел и с ней не разговаривал.

Троица за столом переглянулась. Молодая убежденно кивнула, взрослая помотала головой, что-то шепнула шефу. Слух у меня – огонь, так что разобрал: «Истерическая демонстративность. Невротические признаки. Не основания».

– Только отвечать за последствия я буду. Не вы, – раздраженно ответил «главарь» в шапочке с крокодильчиками. А дальше встал и внушительно объявил:

– Вот что, Филипп. Мы хотим тебя понаблюдать.