Анна Хисматуллина – Тропою волков (страница 9)

Где они теперь, подруженьки, милые? Звенигорка, Синица, Лисонька... Щучке, едва-едва в поневу вскочившей, еще меньше свезло - бородатый чужак ее сразу на траву повалил, да рубаху задрал. Как уж она кричала - страх вспомнить! Натешился бородатый малый, да свернул ей шею, точно куренку - враз!

И закатились ясные глазки. Не петь ей больше задорных песен на посиделках, не смеяться звонко; и сватов веселых на пороге не ждать. А уж как вышивала Щучка: иные мастерицы и то головами качали. Златоручка, и только! Полный сундук приданого был, хоть к вечеру - замуж. Сгорел и дом, и сундук... а белые косточки ветер землей заносит.

Доброславу красота выручила; унесший ее, бьющуюся и плачущую, от матушкиного тела разбойник делиться добычей не пожелал. В первую же ночь, возле разведенного в лесной чаще костра, пригрозил разудалым дружкам: буде кто руку к девчонке протянет, без нее же и останется. Сам бить ее не бил, даже когда ненавистное лицо ему расцарапала, и за руку укусила, до крови. Только посмеивался, наматывая на кулак тугую смоляную косищу.

Позже, на большом торгу, в шумном Зелограде, приметил ее витязь, из княжеских. И так ему глянулась зеленоглазая красавица, что выкупил, не задумываясь, да в тот же день свободной сделал. А там и свадьбу сыграли. Ему-то она, уже мужу своему, и пожаловалась, что обманул великий князь: дань брать-то брал, с Хорошейки, а от беды не уберег.

Олешек, умница, призадумался, да отвел ее под княжеские ясные очи. Предстала Доброслава перед князем грозным. Еще седьмицы две назад оробела бы, а теперь только поклонилась низко, да в глаза ему заглянула, безо всякого страха. Выслушал князь - великий Вой Воич - горький девчоночий рассказ, молча. Только серые, что родниковая вода, глаза потемнели, нехорошим налились.

- Виноват я перед вами, тут мне сказать нечего, - молвил. - Враг поганый на нашу землю змеей просочился, людей моих, одного за другим, на тот свет отправляет. А теперь, видно, и за мирный народ взяться решил. Ничего, недолго ему тут хозяйничать, паршивому... Сказал, с руки обручье серебряное, с камнями зелеными, дивной красоты, снял, на руку Доброславке надел.

Никогда у нее такого не было, да только и не заметила она той красоты. Важнее было услышать, что нелюдям поганым, родную Хорошейку сгубившим, тоже скоро несладко придется. Переловят их княжеские люди, а потом, на площади городской, сотворят справедливый и страшный суд.

И она, Доброслава, будет там, чтобы наяву увидеть, как полетят с плеч вражьи головы, застынут навеки страшные ледяные глаза. Те, что до сих пор приходят ей в самых лютых снах. Каждый день она только об этом и молилась пресветлым богам. А еще - о том, чтобы у ее сына, дремавшего тогда под сердцем, не было таких же страшных глаз...

Глава 11. Давняя обида

Погребальный костер догорал; в светлое летнее небо уходил серый дым. И казалось - если приглядеться, можно различить в нем быстроногих коней, а на спинах у них - всадники, в броне. Положившие жизнь в честном бою, за пресветлого князя, за родную землю, они спешили навстречу новым подвигам.

Только теперь править ими будет сам Великий Перун - бог удалых воинов. Станет принимать в своих бескрайних чертогах, сажать за широкий стол; и чего только не будет на том столе: запеченый целиком кабан, дичина, рыба всех сортов. Хоть залейся - кваса, сбитня медового, душистых ароматных вин. Пышные пироги, фрукты, слаще которых не бывает, хлеб, горячий, да хрусткий. Живым такого хлеба вовек не отведать.

Князь - великий Вой Воич, молчал, глядя на тлеющие угли, серые глаза казались черными, точно грозовая туча. И мысли были под стать; тягостные, смурные. Из-за большой реки, с чужедальних берегов, шла на родную землю беда. Старый ворог недоброе замыслил, не забыл давнюю обиду. Некогда, часть здешних земель, по давнему уговору, принадлежала тугорскому царю.

Аза Лютый - так его прозвали за невмерную жестокость - принял наследие от своего отца, великого Хамата Бесстрашного. Было время - из-за северных морей приходили черные длинные корабли, под парусами цвета свежей крови. И нападали на любого, кто встречался на пути. Удалые гости, с дальних, холодных краев, жалости не ведали и удержу в бою не знали - резали, направо и налево.

Высаживаясь на берег, проходили смертной волной; оставляли за собой только горькое пепелище. Мужчин вырезали до человека, девок и малых детей бросали в мешки, точно курят. И везли продавать в далекие, чужие земли. Тогда то и заключили уговор старый князь Вой Добрынич, и царь тугорский. Хамат Бесстрашный, услышав, что напал на соседа северный недруг, прислал людей в помощь, на широких лодьях, под зелено-золотыми парусами.

Битва страшная была; речные воды от крови стали багровыми. Много славных воинов ушло пировать на небеса, в те памятные дни. Тугоры и словене сражались, бок о бок, умирали рядом, и каждый возносил молитву своим богам. Кровь двух великих народов смешивалась, в воде и на земле. А когда одержали победу, назвались братьями. Старый князь повелел - часть дани с прибрежных земель отдавать соседу, в благодарность за помощь.

Тот в долгу не остался - принял Вой Добрынич в дар несколько лошадиных табунов, редкой породы. Не видели княжеские люди, до тех пор, такой красоты: сошли с корабельных палуб, на берег, кони и кобылы, тонконогие, белее горного снега.

Длинные гривы серебром отливали - точь-в точь единороги, сказочные. И разумные те кони оказались: хозяина признавали одного, и на всю жизнь. А шли за ним - умницы - в огонь и воду. Шептались, что самый крупный и красивый конь, доставшийся князю взамен погибшего в битве с северными ворогами любимца, бегал столь быстро, что копыта его почти не касались земли...

Дружба сохранялась много зим, покуда власть не перешла от отцов, к сыновьям. Увы, не в отца удался юный Аза. Жадность и жестокость нового царя даже собственных людей приводила в содрогание. Со временем мало ему стало и той щедрой дани, получаемой, по уговору, с прибрежных соседских земель. Долго терпел его молодой князь, но любому терпению конец настает.

Когда начали люди Азы озоровать в приречных селениях, хватать девок, да требовать с местных жителей двойной дани, осерчал Воич. Отправился с верными соратниками выгонять невежливых обратно, за реку. А когда заупрямились горячие юные тугорцы, стали именем своего царя выхваляться, не утерпел. Скрутили воины наглецов, выдрали, посадили, связанных, в лодью, да так, без штанов, и отправили обратно, к царю.

Долго мотало судно, без кормщика, по реке, пока свои же не подобрали. А с наказанными к царю тугорскому и весть пришла: больше дани в тех краях ему не видать. До битвы смертельной не дошло, в тот раз, не дурак был Аза Хаматович. Но и обиды не забыл; сколько зим уж миновало... а теперь вот, значит, решился на месть. Знать, силенок подкопил, да в союзники себе нашел, кого посильнее. Что ж - хочет войны - будет ему...

- Хочет - получит, сполна, - губы князя едва шевельнулись, но стоявшие поблизости воины повернули головы. Ни один ни слова не проронил, да и незачем. Князь есть князь - скажет: завтра в бой, и пойдут они в бой. Вой Воича дружина любила, как отца, и трусов в ней не было. А невидимые тучи над родной землей все сгущались...

Глава 12. Ночь на острове

Полонянка брыкалась, пищала из последних силенок, пыталась кусаться. Сагир больно дернул ее за русую косу, задрал подол вышитой рубахи и навалился сверху. Девчонка затрепыхалась, точно выброшенная на песок рыбешка, потом стихла. Только всхлипывала и лопотала что-то, на незнакомом языке.

- Хороша! Ох, и хороша... - Сагир поднялся, оправил на себе порты. - Чтобы до самого торжища никто не тронул, слышали? Есть у меня знакомый торговец, за такую втройне даст, если живой довезем! Дюжие парни на палубе отозвались одобрительным смехом. Всем известно - лучше хорошей, сочной девки - только хороший мешок золота. А на него, хоть десяток таких! Которые, к тому же, и кусаться не станут, сами обнимут, согреют, да вина душистого в чарку нальют.

Прихрамывая, подошел к предводителю крепко сбитый немолодой кормщик - Аташ. Сколько зим Сагир ходил под парусом, столько же - стоял возле правила Аташ, не было ему замены. Друг верный, советчик мудрый - правил он судном еще когда сам Сагир только на палубу корабельную впервые взошел.

- Не нравятся мне волны, Казиш... скверное говорят! Казиш - так звали предводителя тугорского войска, еще до того, как разрубил он на две половины оскорбившего его невежу. Ровнехонько распалось тело обидчика, под острой саблей - так и прозвище дали юному мстителю - Сагир. По тугорски - сабля.

Никто, с тех пор, старым именем его и звать не смел, кроме Аташа. Седоусый воин, видевший, как рос могучий парень, и сам в первый раз приставивший несмышленыша к кормилу, нисколько не боялся его гнева. Знал - любит его горячий, вспыльчивый Сагир.

- Что же не так с ними, отец? - волны мерно плескали о борт корабля, ровный свежий ветер надувал шелковые, зеленые с золотом, паруса. И небо казалось чистым, никакая зловещая тень не блазнилась в бескрайней свежей сини.

Другой бы лишь усмехнулся: "Стар ты, уже, усатый, везде подвох чуешь, пора нового кормщика искать..." Сагир своему доверял, безоговорочно. - Сколько раз в здешних местах ходили; вода глубокая, дна не найти. Чуть дальше, возле трех скал, течение сильное, всегда стороной корабль отвожу. А тут - волны конями дыбятся, взгляни сам, Казиш - ровно, под нами дно, близко! Да откуда ж ему взяться, в этих-то водах?