Анна Хисматуллина – Тропою волков (страница 24)

- Тогда что это за дрянь еще была? - тугор только сейчас ощутил пронизывающий сырой холод. Возбуждение от схватки постепенно отпускало, захотелось выпить чего-то покрепче и нырнуть в лохань с горячей водой. Камоша тоже трясся, точно кусок студня, обхватив себя за пухлые плечи и старался не смотреть на почерневшие обломки костей.

- Не знаю, - медленно проговорил Водан и наступил на широкий лобастый череп сапогом. Кость хрустнула, точно кусок сахара, и рассыпалась зловонной пылью. - Но первый раз вижу нечисть, которую нельзя убить ни сталью, ни огнем. Слыхал я от наставника, очень давно, что водятся глубоко под землей твари, со скользкой кожей и холодной кровью.

Будто бы у них там свои подземные леса и озера, непохожие на наши а заместо солнца и луны им сияет огромный зеленый глаз. И совсем беда, если эти твари начнут выходить из своих пещер на поверхность, чтобы охотиться на людей. Только пресветлые боги им преграда...

- Так, это ты своих богов призывал, чтобы они зверюге в рыло молнией шарахнули? - сообразил тугор. - То-то, она как горелая шкварка рассыпалась... - Я просил о помощи бога грозы, великого Перуна, - помолчав признался беловолосый. - Меня учили призывать иных творцов, но каждый бог сильнее всего там, где живет почитающий его народ. Но если подземные твари уже вышли на охоту - не значит ли это, что боги скоро отвернутся от всех нас?

Трое мужчин стояли под утихающим дождем и смотрели в затянутое неряшливыми серыми клочьями небо. Неясная тревога змеей вползала в сердца, отравляла кровь страхом и и смутным предчувствием скорой беды. Полыхнула вдалеке белая молния - гроза неспешно уходила прочь, туда, где она была нужнее. Едва стих последний рокочущий раскат грома, в воздухе раздался пронзительный собачий вой. Или то была вовсе не собака...

Глава 30.Затонувший остров

Нет страшнее горя, чем остаться без родимого крова. Под которым сам на свет белый явился, да взрослел, а потом своих детей растил, в ласке и любви. В родном доме все свое, знакомое - до последнего камня, из которого очаг сложен, до бережно вытесанной своими руками дубовой лавки.

Там и огонь очажный тебе защитник, и домовой - добрый друг. А чуть поодаль от жилых домов спят под высокими курганами пращуры, что всему роду начало дали. Спят, да вполглаза присматривают за несмышлеными потомками, беду отводят, лихо близко не подпускают. Бросать чтимые могилы, дело последнее.

Да только как быть, коли приключилось страшное - да такое, что прочь гонит, оставаться не велит? И не совладать с ним ни жаркому очажному огню, ни духам светлым - рода добрым защитникам. И остается только смотреть со скобленой палубы корабля на тающий в мутной дымке родной берег... - Говори с ними, дура, слышишь? Перемрут ведь тут, у себя, как пить дать!

Брыська пихнул в спину испуганно лопочущую весчанку. За то время, пока они жили у гостеприимного народа, девчонка успела выучить пару десятков слов на чаячьем. Самому Брыське их речь по-прежнему казалась бессмысленным птичьим клекотом.

Эвки пестрой стайкой сгрудились на берегу, шумно переговариваясь, точно и правда, гомонящая чаячья стая. Надрывно плакал маленький ребенок, ругались женщины, перекрикивая друг друга. Мужчины стояли чуть поодаль, их лица были мрачны. А глаза избегали смотреть на причину шумных споров.

Накануне вечером, к птичьему островку неожиданно причалил потрепанный, но вполне себе крепкий кораблик. Высыпавшие на берег люди оказались весскими торговцами, которых нежданно приключившаяся непогода сбила с пути. Отогревшись у гостеприимных очагов и отведав нехитрого угощения, отважные мореходы разговорились. По счастливому стечению обстоятельств, среди них оказался седоусый муж, в прошлом знавшийся с эвками, и разумеющий их непростой язык.

Он-то и поведал, что в землях, откуда они родом, давно уже творится неладное. Сначала окрестные леса покинули озоровавшие там волчьи стаи; но рано радовались люди прекратившимся на овчарни и хлевы набегам. Расплодившиеся было олени, лоси и кабаны

начали умирать, точно неведомой хворью сраженные. А потом и на домашний скот перекинулось неведомое зло. Козы, кормилицы-коровушки, упитанные свинки, одна за другой, падали замертво в хлевах. Звали старух-шептуний, звериного лекаря из соседнего города, что вылечил, по слухам, любимого коня самого пресветлого князя, Вой Воича.

Приносили жертвы могучему Велесу, издревле хранившему скотину от порчи и сглаза. Половина хлевов опустела, пока наконец не отступила злая хворь. А вместе со снегом и трескучими морозами пришла новая напасть - невесть откуда, принялись шнырять в опустевших лесах поганые твари. - Шкуры, что огонь - красные! - баял седоусый весчанин, прихлебывая горячее питье из глиняной кружки. - А сверху будто смолой сбрызнуло - пятна черные.

И хвосты чернущие... глаза желтые, змеиные, какой на человека глянет - тот замертво и падет, или такой же тварью, враз, обернется. Рассказчик, то и дело, переходил на родную речь. Ишка вполголоса поясняла Брыське те слова, смысл которых от него ускользал. За то время, что гости провели на чаячьем острове, Весчанка худо-бедно обучила понятливого парня своему языку, и сама запомнила несколько десятков слов на словенском. Выходило у обоих ни то, ни се - послушай кто со стороны такую смесь двух языков - ничегошеньки бы не понял.

Брыська презрительно щурился, слушая бредни седоусого, но помалкивал. Местные жители его тайну чужакам не разболтали, так что, те особо на него и не смотрели. Парнишка и парнишка - тощий, лохматый, в мешковатой рубахе с чужого плеча, ничего интересного! Наговорившись всласть и набив животы простой, но сытной и горячей пищей, гости стали устраиваться на ночлег.

Домики людей-чаек были невелики, самый большой принадлежал старйшине рода с многочисленным семейством. Дабы выказать уважение усталым гостям, хозяева разошлись спать по соседским лачугам; остались в родных стенах только сам старейшина с супругой. Утомленные долгим морским переходом, весчане быстро затихли и начали похрапывать, уютно устроившись на выделенных им перинках из белого чаячьего пуха.

Брыська с Ишкой долго не спали, глядя в очаг, на трепещущее, зеленоватое от морской соли пламя. И каждый думал о своем, невеселом. Черный пес вспоминал друга-волхва, гадая, сведет ли их еще раз судьба. Весчанка прижималась к его теплому боку и думала о том, как смотрел на нее самый молоденький из соплеменников. Канишкой его звали.

Улучив момент, когда рядом никого не было, он, будто бы ненароком, подошел ближе. Тронул тугую косу, куда Ишка по примеру здешних девчонок вплетала нанизанные на крепкую нить блестящие осколки ракушек, да пестрые камушки.

- Красивая ты, - шепнул он вполголоса, стараясь не напугать, не обидеть. - Что тебе здесь с этими кривоносыми делать? Капитан наш мне дядькой приходится, хочешь - словечко замолвлю, возьмем тебя на корабль! Домой вернешься, всяко, со своими лучше! А не хочешь - я тебя к своей мамке увезу. Хорошая она у меня, только горюет, что все один, да один...

Ишка вспыхнула, сжалась в комок. По счастью, отвечать не пришлось - подошел сзади Брыська, да так на парнишку глянул - у того живот прихватило. Начал бочком-бочком к двери проталкиваться, будто бы в задок ему очень нужно - а как вернулся, на Ишку только украдкой коситься осмеливался. А согласилась бы она домой вернуться? Только что ждет ее там - пепелище на месте родного дома, косточки незахороненные, да запах смерти.

В другое племя пойти, к соседям - тому же Канишке, в жены-бесприданницы. Паренек, сразу видно, ласковый, обижать не станет. Но его родне она, все одно, чужой будет. Не миновать злых шепотков за спиной - подобрал, мол, невесть откуда - драную, да бесштанную! И хоть десять лет проживи, детишек роди столько же - от такого позора не отмыться.

Лучше уж здесь, с чайками. Да и с Брыськой расставаться не хотелось - за время путешествия Ишка привязалась к задиристому лохматому мальчишке-оборотню. И, сама себе не признаваясь, надеялась, что Водан все еще жив. И обязательно разыщет его... ее... их обоих! При мысли о высоком суровом мужчине с белыми, как снег, волосами в животе что-то сладко сжималось.

Весчанка сама не заметила, как задремала, убаюканная близким теплом огня и мерным дыханием друга под боком. Утро встретило тревожными голосами за дверью хижины и надрывным женским плачем. Едва протерев сонные глаза, Ишка вышла наружу, да так и застыла.

Еще вчера стоявшие в десятке саженей от берега лачуги теперь оказались по самый порог в воде. И похоже, маленькому чаячьему островку суждено было в скором времени погрузиться в нее целиком. Что же стало причиной такого несчастья? Неужели, добрые эвки нарушили некий древний закон, пустив на свой остров сначала двух чужаков, а потом приютив целый корабль?

Невольно вспомнился недавний случай, когда на берег выбросило мертвое тело. Такая находка и сама по себе - дурной знак. А уж когда неживая, отекшая плоть на глазах лопнула, выпуская наружу извивающиеся розоватые клубки, старики и вовсе потеряли покой. Тут же, на берегу, развели жаркий костер из крепко просоленных веток и сухой щепы, затем палками закатили в него обезображенное мерзкими червями тело. В ушах Ишки до сих пор стоял треск, с которым лопались жирные розовые тельца.