Анна Гром – Заберу тебя себе (страница 2)
– Убери руки! – прорычала я, незаметно для себя перейдя на «ты». На «вы» обращаются, демонстрируя уважение, а этого чудилу я уважать не собираюсь. – И отстань ты от меня со своей больницей!
– Вы скорую хотите?
Он отступил на полшага, его огромная тень нависла надо мной, но в голосе, кажется, проскользнула нотка растерянности. Или это мне показалось?
– Я хочу домой! Меня ждут дома!
Роман уже и так выговорил мне за задержку на работе, а сейчас я задерживаюсь ещё больше!
– Меня тоже. У меня ребёнок дома один. Давайте без полиции и скорой. Я заплачу вам.
Наконец произнёс он, и в его голосе прорезалась какая-то новая, глухая нота, не похожая на всё, что я слышала до этого. В ней не слышалось ни мольбы, ни заискивания, ни тем более угрозы, а скорее констатацией факта, который для него был важнее всего.
Я, наконец, взглянула на него.
И в тот же миг поняла, почему его голос, даже смягчившись, всё равно звучал как раскаты грома, а его присутствие давило, словно нависшая скала.
Он был огромен. Не просто высокий, а по-настоящему здоровенный, широкоплечий, с такой статью, что казалось, он мог бы сдвинуть с места машину, на которой и наехал на меня. В полумраке улицы, под светом фонарей, его фигура казалась вырезанной из тени, тёмной и монументальной.
Лицо, насколько я могла разглядеть, было резким, с чёткими линиями, словно высеченным из камня, а глаза… даже в этом тусклом свете они казались глубокими, хоть цвет их я не могла определить.
В нём чувствовалась дикая, необузданная сила, примесь горячих горных кровей, что выдавала в нём не обычного городского жителя, а скорее потомка древних воинов, привыкших к суровым вершинам и ветрам.
От него веяло чем-то опасным и притягательным одновременно, но сейчас это лишь усиливало моё раздражение. Он был слишком… слишком много его было.
– А что у ребёнка матери нет?! – едко вбросила я.
– Нет.
Он не вздрогнул, не отвёл взгляда. Его лицо оставалось непроницаемым, словно высеченным из скалы.
– Давайте съездим в больницу, и напишите бумагу, что не имеете претензий, – не унимался он.
– Я не поеду ни в какую больницу и у меня нет никаких претензий. И денег мне ваших не надо! Езжайте к ребёнку!
Я психанула, вырвала локоть у него из здоровенной клешни и потопала по переходу, уже более внимательно смотря по сторонам.
Никто не будет меня ни к чему принуждать! Во всяком случае, какому-то незнакомцу с улицы я этого точно не позволю.
Глава 3
Домой я приехала на час позже обычного, грязная, как свинья из канавы.
Роман тут же вылетел коршуном из спальни, откуда доносилось бормотание телевизора. Наверное, опять видео про мировые заговоры и масонов смотрит. Его любимое увлечение разыскивать доказательства, что нас все обманывают и как ужасен этот мир. «Позитив» полный!
– Арина! Ты где была? Почему так долго-то?!
Мне не хотелось с ним разговаривать. Меня всё ещё трясло от шока. Я еле машину припарковала в темноте и сырости. До дрожи в коленях боялась не вписаться и задеть соседа. Так боялась, что нога на педали сцепления начинала мелко дрожать. Машина с автоматом же для нас небывалая роскошь.
О то, чтобы позвонить мужу и попросить помочь с парковкой я даже не подумала, настолько мне не хотелось слушать внеочередное ворчание. Я даже наперёд знаю, что услышала бы. «Дождь». «Неохота одеваться». «Ты опять тупишь за рулём». И так далее. Лучше самой.
– Меня машина сбила, – коротко и бесцветно ответила ему.
Муж на минуту замолк, оценивающе посмотрел на меня. А потом суетливо затараторил.
– В смысле? Ты в аварию попала что ли?! Кто виноват? Надеюсь, не ты, а то платить придется же.
– Ром, меня машина сбила, – я чуть повысила голос.
– А-а, понятно. А капот там не помялся? – у него в глазах появился испуг. Испуг не за меня, а за чужой капот. За который пришлось бы платить.
– Ты серьёзно сейчас? Меня сбила машина и я хочу, чтобы обо мне позаботились или элементарно спросили, как я себя чувствую, ничего у меня не болит, может, мне врача или чаю?! – закричала я от бессилия и беспомощности.
Я не домой приходила, а в СИЗО, где меня каждый раз допрашивали, стараясь вменить вину за то, чего я не совершала. Как я устала оправдываться за то, что просто живу на свете!
– Ты вроде на ногах стоишь, чего орать-то сразу? Да ты сама виновата сто процентов! Не смотрела по сторонам! Теперь еще из-за тебя нам счёт выкатят. И мне всё разгребать опять.
– И много ты разгребал? Что-то не припомню, – едко выплюнула я.
В последний год вся помощь Романа и всё его участие в нашей семейной жизни ограничивалось постоянным кудахтаньем и недовольством, вместо решения проблем и вообще каких-то действий. Создать видимость, навести суету, а потом скрыться, оставив мне решать проблемы до конца. А потом искать виноватых, если проблема решалась не самым лучшим образом. Упаси Боже, если ещё и за платно.
– Ты что намекаешь что я ничего не делаю?! Ещё скажи, что я холоп, живу в
У него нет своей недвижимости, когда мы познакомились, он квартиру снимал. Родители его живут в деревне за городом в ветхом домике в сорок квадратов, который он им так и не помог привести в человеческий вид, хотя обещал. Но мне было всё равно, потому что я любила его. А его это страшно ущемляло.
Тем не менее, продолжать жевать кактус, как та мышка, ему ничего не мешало.
– Живешь. И что?
– А то, что я соберу свои вещи и уйду!
Раньше я бы в ноги бросилась, чтобы его остановить, заплакала бы, потому что сильно любила, так сильно, что едва ли не зависела от него. Но не сегодня. Сегодня что-то во мне надломилось. Сегодня я так устала, и морально, и физически, что мне стало всё равно. Роман пыхтел возле меня в коридоре, а мне казалось, там пустое место.
Я повесила грязное пальто на вешалку, сняла обувь и пошла мыть руки. Спокойно, без суеты и паники. В зеркало заляпанное посмотрела, умылась. У меня даже уголки губ пошли вниз, носогубка стала, как борозда на поле, а на лице приросла каменная маска уныния, хотя мне всего тридцать три года.
Заглянула в холодильник. Нашла в нём утятницу, на дне которой блестела тонкая плёнка остатков подливы. Даже замочить в раковине не догадался, или в посудомойку положить. Просто засунул грязную посуду обратно в холодильник.
И больше там ничего не нашлось. Ни хлеба, ни сыра, ни овощей. Как будто моль всё смела.
– Ты, может, за продуктами сходишь?
– Я не знаю, что покупать, – ответили мне.
Роман вился вокруг меня, неподалёку, ожидая, что я соображу ужин из ничего. То, что меня машина сбила, осталось за бортом его интересов.
– Что съедаешь, то и покупай.
Я достала со дна ящика уже сморщенное яблоко – Роман, видимо, на неликвид не позарился – и вгрызлась в него. Закрыла холодильник.
Ужина сегодня не будет. Проголодаюсь, спущусь в «Перекрёсток» или в пекарню, возьму готовое, там же разогрею и съем.
Ощущение, что я медленно сходила с ума. Это была жизнь, похожая на истории с вечерних ток-шоу. Только над этими шоу трудились сценаристы и актёры, а мне нужно было только зайти домой, в мою, точнее, в оформленную на маму квартиру, чтобы попасть в сюр.
Я ничего не сказала больше, Роман вернулся в спальню и отгородился от меня и мира огромными наушниками, подключенными к телевизору. Приняв душ, я легла на диване в гостиной.
У меня была небольшая двушка, шестьдесят квадратов, с большой кухней и маленькой гардеробной. Это был дорогой подарок мамы на моё совершеннолетие. Правда, въехать сюда я смогла только лет через восемь, когда вышла замуж. Потому что мама не могла отпустить меня от себя так рано. Она планировала, что я съеду от неё только в день своего замужества. И замуж я выйду только за человека, которого она одобрит.
Мама трудилась исполнительным директором крупного завода, и её желание всё контролировать распространялось и на меня тоже.
Я была её проектом. Музыкалка, лицей, школа плавания олимпийского резерва, университет физкультуры – везде был её указующий перст. Я была благодарна ей за великолепное образование и всяческое развитие, пусть и временами тяжёлое, но как любой инвестор, мама требовала дивидендов. Причём в только ей одной известном объёме.
Порой после разговоров с ней я ощущала себя измотанной, а разговаривать нужно было каждый день и желательно не по разу.
Скрепя сердце она отдала мне тогда ключи от этой квартиры, которую, кстати, она все эти восемь лет сдавала. Потому что ей не нравился Роман и не нравилось то, что у него не было своего жилья. Она была убеждена, что мужчина должен приводить женщину в свой дом, а не наоборот.
Я была отчасти согласна с ней, но сильная случившаяся вдруг любовь здорово изменила мои приоритеты. А может, я просто хотела наконец-то сбежать от материнской опеки и Рома, съехавший от своих из деревни в семнадцать, меня очень хорошо понимал.
Мы с Романом сделали здесь капитальный ремонт, загрузили её мебелью, техникой.
Рома много сам делал руками, разумеется, в целях экономии на рабочих, поэтому тут ещё кое-где оставались недоделки. На мои предложения вызвать мастера и даже оплатить его, Роман с завидным постоянством оскорблялся, считая, что я ущемляю его как мужчину.