Анна Гром – Бывшие. Два часа до полуночи (страница 5)
«Ты любил её? Ну в смысле, вы дружно жили, хорошо?», — я осторожно подбираю слова, но будто бы всё равно промахиваюсь и несу чушь.
«Да, всё было прекрасно. Мы друг друга любили», — отвечает он.
«Это самое ужасное. Когда всё прекрасное так внезапно заканчивается».
«Да. Ты права. Всё прекрасное заканчивается внезапно. А дерьмо тянется десятилетиями», — и тут же добавляет. — «Давно твои родители умерли?».
Я называю ему месяца и годы, которые запомнила наизусть и навечно. Спросила следом, когда умерла его жена.
Он отвечает, что три года назад.
Три года.
Так мало и так много одновременно.
«Мне очень одиноко без них».
Пальцы сами печатают это чистосердечное признание. Я не делаю над собой усилий, не выворачиваю душу, мои честные слова сами льются через экран, потому что там человек, который способен меня понять как никто.
«И мне», — отвечает он. И вдруг сразу же добавляет: «Давай кофе выпьем?».
Я вспыхиваю, как спичка, а «карандашик» торопливо печатает продолжение.
«Просто кофе)) Днём, в обед. Я нормальный, серьёзно)))».
Я улыбаюсь в ответ его весёлым скобочкам.
Мне очень хочется увидеть, как он улыбается вживую.
Нет ни единого сомнения, как поступить. Я набираю.
«Хорошо. Не сомневаюсь, что ты нормальный)))».
Этот незамысловатый диалог полон лёгкости и простоты, он качает меня на тёплых волнах понимания и искреннего интереса ко мне.
А мне порой так хочется просто поговорить. Отвлечься от горестных переживаний. Просто почувствовать мужское плечо.
Даже если оно
Глава 8
Договариваемся встретится завтра в час дня в «Софи и Аннабель». Тянуть нечего, а то так можно и передумать.
Это маленькое уютное кафе на Ново-Садовой. Там вкусный кофе. Был, во всяком случае. Года четыре назад, когда я ещё куда-то выбирался. С женой, конечно же, она у меня любила покушать вне дома, хотя готовила прекрасно. Лучше самых знаменитых поваров. Ида сама его выбрала, я не был против. В этом наши с ней мнения сошлись тоже.
Я снова плохо спал, но уже не из-за тяжелых мыслей, ворочающихся в башке, а от предвкушения. И несмотря на адский недосып внутри какая-то лёгкость, энергия бурлит.
Я прыгаю в «Крузак» и впервые за долгое время решаю не ехать в промозглой тишине. Включаю радио.
Радио «Монте-Карло». Хочется чего-то такого-эдакого — духа беззаботности прошлых эпох, игривости джазовых аккордов, лёгкости восьмидесятых.
Это просто кофе. Ничего лишнего, никаких далеко идущих планов. Пообщаюсь с человеком, который не вариться со мной в одном котле, но который меня понимает. В конце концов, иногда нужен глоток свежего воздуха.
По большому счёту всем чхать на горести ближнего своего. Больше скажу, от горюющих, как и от смертельно больных стремятся держаться подальше.
Люди будто подсознательно боятся «заразиться» горем и притянуть к себе неудачи. Так наш с Маришкой круг общения постепенно рассыпался.
Друзья, выполнив все траурно-поминочные обязательства в течение года, растворились в забвении. У них жизнь шла по спиральному развитию вверх — рождение детей, покупки дорогие, путешествия, а я плотно встал на месте. Особенно беременности и детей от меня скрывали тщательнее, боялись разбередить раны. Или что завидовать буду, чёрт их знает. Дело их. Мне в какой-то момент стало всё равно.
У меня оставалась работа. И пустая квартира в элитном ЖК «Гранд Империал», которую я покупал для расширяющейся семьи. Сейчас там две пустующие комнаты, в которых я так и не успел доделать ремонт. А продавать не хочется, пусть и коммуналка бешеная. Тратиться мне не на кого теперь, долгосрочных планов, кроме рабочих, не имею, так смысл экономить? Вид там шикарный с моего двадцатого этажа, этот вид тоже то немногое, что мне нравится в моей вынужденно свободной жизни.
Я уже не помню, когда в последний раз кафе-ресторанах был. Чувствую себя дикарём, который вырвался из своей пещеры в цивилизацию. Слишком резко дёргаю на себя ручку, буквально врываюсь в двери. Сразу же ловлю на себе влажный взгляд администраторши. А я ведь даже не побрился.
Не успеваю ответить на «добрый день» встречающей меня девчонке в фартучке, как вижу её.
Она похожа на киноактрису. Неземная, тонкая, почти прозрачная. И имя красиво смотрелось бы в титрах. Она сидит возле окна за столиком и смотрит на улицу. Волосы платиновые собраны в хвост, так что виднеется тонкая шея и эта жилка, которая тянется от уха к ключице…
Я чувствую себя слоном в посудной лавке, потому что смотрю только на неё и едва не налетаю на чей-то столик. Улыбаюсь, извиняюсь. Она поворачивает голову на шум.
Яркие голубые глаза. Глубокие, как омут. Бездонные. В них печаль и вековая мудрость. Мягкое тепло и бешеный шторм, который сбивает с ног и утаскивает на глубокое морское дно. Тягучая печаль и одичалость раненой волчицы, которую забрали из леса и посадили в вольер, чтобы подлечить.
Будто она тоже забыла, каково это быть среди людей, а не среди призраков.
Первая мысль — надо разворачиваться и уматывать прочь к чёртовой матери, потому что я начисто пропадаю.
Но ноги несут меня вперёд, и тело не слушается, и улыбка такая широкая, словно режет лицо на две части. Плюхаюсь на диванчик напротив. Улавливаю знакомый аромат. Сладкий, девичий. Шумно сглатываю.
— Прости, опоздал. Совершенно недопустимое поведение.
Пытаюсь хохмить-юморить, хотя внутри под клеткой рёбер сердце колотится так громко, что, кажется, она может услышать.
Её красивые губы, не по-современному тонкие и от этого аристократичные, улыбаются мне. Я смотрю на её лицо, как на пазл — глаза, рот, нос — и не могу собрать всё воедино. У меня всё плывёт перед глазами.
— Ничего. Я только что зашла. Но кофе уже заказала.
И я впервые слышу её голос. Низкий, грудной, объёмный. Неожиданный для такой хрупкости. А если представить, как она этим голосом стонет…
Бардин, тормози!
Ко мне вовремя подходит официантка, даёт мне меню и передаёт кофе Иде. Я прошу показать, где тут у них раздел с кофе, потому что сосредоточиться сейчас не способен.
— Лавандовый раф? Что это за ерунда? Что, реально туда лаванду добавляете?
Я треплюсь с официанткой, она что-то мне с улыбкой объясняет про сиропы и сушеные листки лаванды, а я всё смотрю на Иду и не могу оторваться. Прошу обычный чёрный кофе. По классике.
— Я тоже не понимаю эти лавандовые, тыквенные и прочие вкусовые извращения, — произносит Ида, когда официантка уходит. — Кофе — это очень честный напиток. Одолжен быть горьким.
Глава 9
— Я тоже не понимаю эти лавандовые, тыквенные и прочие вкусовые извращения, — говорю я. — Кофе — это очень честный напиток. Одолжен быть горьким.
— У тебя там вроде молоко, — он заглядывает в мою чашку.
— Да. Но, главное, без сахара.
— Не любишь подслащивать горечь жизни? — он чуть наклоняется ко мне, подаётся вперёд через стол, так сильно заинтересован.
Я вижу в его глазах блеск, я чувствую, как он жадно поглощает каждое моё слово, словно ищет в них ответы на свои собственные вопросы.
— Кажется, в этом нет смысла. Это самообман, — отвечаю.
Мы говорим не про кофе. Мы говорим друг о друге.
Ростислав такой же горький, честный и прямолинейный, как американо в его чашке. Без примесей, добавок и прочей шелухи. Он не прячется за масками, и это притягивает меня с какой-то пугающей силой. Он красивый. Он сильный. Страшная потеря не сломила его — он сидит передо мной собранным, целым, целеустремлённым. И в то же время, я видела в нем такую же надломленность, как и во мне.
Он улыбается. Так, как я себе представляла — с теплотой, прямотой и открытостью. Его глаза цвета кофе, глубокие, бездонные. В них много понимания и мудрости. В них темнота пережитого.
Он темноволосый, у него плотная щетина на лице, которая постепенно превращается в бороду. Он молод. Ему не больше сорока. В самом расцвете сил, как говориться.
И в этом самом расцвете сил и жизни остаться одному. Не иметь смысла жить. Это так несправедливо.
Реальный мужчина из виртуальной сети. Параллельная вселенная, которая вдруг решает пересечь мою. Я ни о чём не думаю, я просто пью свой кофе и пытаюсь не слишком сильно выдавать своё волнение.
Валера, мой муж, друг детства, первый и единственный мужчина, всегда был частью меня. Мы были в симбиозе или, как это модно сейчас говорить, в слиянии, неотделимыми. А теперь я словно делаю свои первые шаги дрожащими от страха ногами. Ещё не время себя хоронить, мама с папой не хотели бы этого для меня — я была их единственной дочерью.