Анна Гром – Бывшие. Два часа до полуночи (страница 2)
Но это «разводимся». Этого «разводимся» не должно звучать в нашей семье.
Нет, я отказываюсь это слышать.
— Мы три года не живём, а существуем, Ида. Я не могу так больше. Я жить хочу.
Он резко сгибается пополам, кладёт голову на кулаки, потом поднимает на меня взгляд, полный влаги. Глаза у него красные, вокруг светло-серой радужки узоры из лопнувших сосудов.
— Я тоже…
Я тоже хочу жить, но порой наше «хочу» не совпадает с реалиями.
— Нет! Ты вместе с отцом умирала! Ты на себя давно в зеркало смотрела, Ида?! Я всё понимаю, всё понимаю, да! Но и ты меня пойми! — он резко поднимается и бродит из угла в угол по комнате, ерошит волосы. — Он умер полгода назад, но вы с тёщей как будто вместе с ним… Когда-то надо успокаиваться уже! Видишь, до чего это мать твою довело?!
— У тебя кто-то есть, Валер? — шепчу я, допуская страшную догадку.
— Когда мне кого-то заводить? Когда мне, Ида?! Я забыл, когда в последний раз в тебя заходил. Как у тебя грудь выглядит уже не помню!
— Они же тебя, как родного сына растили…
Мои мама и папа после смерти Валериного отца стали ему второй семьёй. Но не стали родными, раз всё так.
— Да знаю я! Знаю! Знаю! Знаю, каким козлом буду после этого! Но если такова цена, я её заплачу.
Валера кричит и руками машет, смотрит на меня бешеными чужими глазами. Эта бесконечная гонка со смертью отдалила нас безвозвратно.
— Дом будем продавать, поделим честно. Купим по квартире себе. Я тебе выберу нормальную, помогу. И всё. Дальше каждый сам по себе.
Он достаёт наш чемодан. Чемодан, с которым мы в последний раз выезжали в отпуск года четыре назад. Весь пыльный, пустой, ненужный. Забытый. Потому что все эти годы отпуск нам только снился.
— Отец твой хапуга был тот ещё. Вот и ударила его карма по темечку. И всё, что заработал, всё в могилу и унёс, — со злостью выплёвывает он.
Все эти годы Валера ждал, когда же всё это закончится. Не дождался. Не дотерпел.
— Тебе тридцать лет, Ида, ты уже не ребёнок плакать по маме с папой. А я устал тебе их заменять.
Валера наполняет чемодан доверху — вещи у него дорогие, брендовые, из натуральных материалов, другого он не признавал — и хлопает дверью спальни.
Я слышу, как отъезжает его чёрный «Хюндай».
Наверное, он не простил отца и за то, что ему пришлось пересесть с «Мерседеса» на бэушного корейца.
Вот так заканчивается жизнь и начинается пропасть.
Глава 3
Череда одинаковых дней и пустых бессонных ночей становится частью меня.
Когда забываешься только под утро, а просыпаешься от собственных криков, потому что даже этот несчастный час сна не обходится без кошмаров.
Папа не особенно хотел, чтобы я работала. Мама не работала ни дня в своей жизни после того, как вышла за папу. И папа считал, что это правильно. Что так надо. Только не учёл того, что все мы смертные. И что одинокая безработная вдова почти обречена. Вот мама и ушла следом. Потому что без папы для неё не было в этом мире места.
Я выучилась на экономиста и изучала оценку недвижимости, недолго поработала риэлтором, потом помогала папе и Валере с делами бизнеса. В основном бумажки, отчёты, оценка. Где-то была на подхвате: что-то купить, заказать, забрать, подготовить.
Семейный бизнес и домашний маркетинг часто недооценивают. Все эти дела поглощали моё время, у меня не было возможности куда-то устроиться и заниматься чем-то заниматься отдельно от семьи.
Папина болезнь оставила нам полупустые счета и шатко-валко развивающийся бизнес — гаражные комплексы. Многоэтажные муравейники на окраинах города, дешёвые и неудобные, до которых надо ещё добраться на автобусе, чтобы машину забрать или отремонтировать на эстакаде.
Это не те гаражи, которые сейчас роют под каждым новостроем, а потом продают собственникам квартир по цене добротной студии чуть дальше от центра. Этим гаражам больше тридцати лет и для тех, у кого финансы не бьют ключом, настоящее спасение. Там же в этих боксах живут своей жизнью мастерские по ремонту, шиномонтажки, автомойки, мелкие магазинчики запчастей.
В каких-то комплексах, где формой правления был ГСК, папа был председателем правления, а также собственников нескольких боксов, в которых развивался мелкий бизнес. Ему платили аренду, он распоряжался членскими взносами. Где-то в его собственности была земля и там аренда была значительно жирнее.
Когда-то у папы были крепкие связи с застройщиками, он выкупал по целому этажу подземной парковке на этапе котлована очередной новостройки, потом перепродавал собственникам квартир с наценкой под двести процентов. Договорнячки и откаты были обычным делом. Жили мы все «кучеряво», как любил говорить папа. А потом он заболел.
После маминой смерти я оказалась наследницей родительского дома, который с каждым месяцем превращался в пассив и копил долги за коммуналку. Стоило бы его продать, но рука не поднималась, да и в наследство мне вступать только через два месяца — дом был записан на неё, а не отца.
Когда папа заболел, то наотрез отказался продавать их с мамой дом на Просеках, и наш тоже продавать запретил, хотя я предлагала. Валера вот только ничего тогда не сказал. Лишаться небольшого, но добротного, современного кирпичного особнячка на берегу Волги, он, конечно, желанием не горел. Но машину всё-таки продал, скрепя сердце. Выручил он с этого «Мерса» шесть миллионов, на два купил «Хендай», чтобы быть мобильным, а остальное вложил на лечение.
Сейчас я брожу по нему и вдыхаю запах пустоты и почему-то гнилостности. Так пахнет изжившая себя любовь. Любовь, погибшая под гнётом трудностей.
Валера словно ждал, когда всё закончится, чтобы с более-менее чистой совестью уйти.
Уйти, пережив рядом со мной самое страшное. А когда всё самое страшное уже произошло, отойти, отпустить мою руку, оголить мою спину.
Позволить мне стать
Мы становимся взрослыми, когда умирают наши родители.
И становимся сильными и независимыми, когда предают любимые.
Валера общался со мной только формально, скидывал варианты квартир, спрашивал, какие районы мне подойдут. Предлагал пригороды, чтобы сэкономить средства и отдать мне отступы не только квартирой, но и деньгами.
Я отказывалась. Меня тянуло в центр, где непрекращающиеся пробки создавали иллюзию жизни.
Пусть жизнь будет хотя бы за окнами, если не внутри моей квартиры.
Ко мне приходили потенциальные покупатели на наш с Валерой дом, и я, как робот, водила их по комнатам, даже не пытаясь изобразить подобие дружелюбия. Это была не моя цель, а цель Валеры.
Это был его развод, а не мой.
Я застыла, как насекомое в янтаре, и совершенно не желала двигаться. Ни физически, ни по жизни.
Мне даже не пришлось никуда ехать, чтобы подавать на развод. Все документы мне прислали курьером.
Я больше не Ида Филиппова. Я снова Ида Рейнгольд, по папе. Пусть со мной останется хотя бы его фамилия.
Глава 4
Тогда я познакомилась с Верой, риэлтором. Она пришла посмотреть наш дом для своих клиентов. Я предложила ей кофе, и мы разговорились.
Вер сорок, она тоже потеряла родителей, осталась без мужа, но с двумя детьми, которые уже закончили школы. Она стала мне старшей подругой и примером того, как можно потерять всё, выжить и жить дальше.
— Я бы не стала продавать свою долю в бизнесе и отказываться от управления. Мутит что-то твой бывший муж. Он, считай, просто отжимает у тебя кормушку.
Она приезжает ко мне раз-два в неделю, паркует свой китайский внедорожник на обочине, потому что подъездные дорожки и места парковочные под навесом давно никто не чистит. Держать в порядке частный дом одними женскими руками совершенно невозможно, а помощников мы ещё при живом папе распустили. В целях экономии. Иногда нанимали клининг, газон Валера сам стриг, и снег убирал специальной машинкой.
Это Вера надоумила меня взять «Омоду». Голубую, как зимнее небо, с небольшим пробегом. Убедила, что немецкий автопром уже давно не гарант качества, а китайцы вполне прилично делают машины. Мой старый «Фольц» с пробегом в двести тысяч километров скоро бы начал разваливаться на части. Я на нём папу возила по больницам, в салоне до сих пор витал этот запах…
Мы пьём кофе на кухне или выходим на заснеженную террасу с дымящимися чашками.
— Я всё равно не буду этим всем заниматься, — повторяю я, чувствуя, как слова вылетают из меня без всякой убеждённости. — У меня и так всего достаточно.
— Ну и зря, — Вера качает головой. — Он тебя так задабривает, будто избавиться от тебя хочет поскорее, отовсюду тебя убрать.
— Хочет. Конечно, хочет. Он меня больше ни видеть, ни слышать не желает. Не хочет никаких напоминаний о бесцельно прожитых годах.
Мне от этого и горько, и пусто одновременно. Я выдавливаю кислую усмешку, будто мне уже всё равно и давно отболело. Да, у меня отболело. Отболело и отсохло. Потерять трёх самых близких людей за один год… Там уже болеть-то нечему, одна оболочка пустая.
— Зато тестев бизнес ему ни о чём не напоминает и не вызывает никаких ассоциаций, — хмыкает Вера, и в её голосе слышится неприкрытая ирония.
Я давно не интересуюсь делами бизнеса, не знаю его реальной стоимости, положения дел, не смотрела ни баланс, ни дебиторку с кредиторкой в глаза не видела.
— Бывает живешь-живешь и не видишь, как человек на глазах превращается в скотину. Плавали, знаем. Но дело твоё. А квартирку вот, рассмотри, хорошая.