Анна Гринь – Развод. Будущий бывший муж (страница 28)
— А сейчас… — сказала свекровь и тяжело задышала. У неё дрогнули ресницы, она опустила глаза. Я не хотела причинять какую-то боль матери моего мужа, брак с которым я не могу назвать плохим. Он был тяжёлым, весёлым, грустным, но брак с Валерой не был плохим. Я не испытывала никогда какой-то лютой, всепоглощающей ненависти к его родственникам.
— У меня просто, мам, создалось впечатление, что ты ждала этого момента, чтобы прийти и сказать «а я говорила», хотя ты не говорила, просто чтобы подчеркнуть разницу того, что кто-то поступал неправильно, вопреки твоей воле. И сейчас ты дождалась кульминации и можешь попенять на это. То есть ты могла взять ответственность за разговор со мной десять лет назад, двенадцать лет назад, но вместо этого ты не взяла ответственность, а когда наступили последствия, пришла высказывать мне все так, как будто бы груз на твоих плечах все это время лежал, хотя по факту — нет.
— Вы такие сейчас все модные: ответственность, груз, последствия, — дрогнувшим голосом сказала свекровь. Она разжала пальцы и выпустила из рук мои запястья. — Это, конечно, хорошо. Только вот если бы я пришла и сказала, я бы стала тем человеком, который разрушил твоё зефирное счастье, а потом пришёл бы он ко мне и сказал, чтобы я больше не смела приближаться к его семье, потому что он сам знает, как правильнее. Так скажи мне сейчас, пожалуйста, когда Тим приведёт к тебе жену, ты посмеешь что-то сказать плохое про неё или будешь глотать все?
Я тяжело вздохнула, отвела глаза, уставилась за окно, а в этот момент дверь палаты открылась, и Тимофей вместе с Лидой на руках зашёл внутрь.
— Ну, я все купил, — тяжело сказал сын и бросил пакет на кровать. — Может быть мы можем все-таки пообщаться вместо того, чтобы носиться по больнице только ради того, чтобы вы поговорили прямолинейно и без прикрас? — спросил Тимофей и спустил Лиду с рук. Она обняла его за талию и уткнулась носом в живот. Тим запустил пальцы Лидии в волосы и потрепал их.
Свекровь первая отмерла и кивнула, прошла, села в кресло, и начался ворох каких-то ненужных вопросов о том, как я себя чувствую, когда меня выписывают, и все такое.
Ближе к шести вечера Тим засобирался домой и расхныкавшуюся Лиду пришлось уводить чуть ли не со скандалом. Она требовала, чтобы я оставила её в больнице вместе с собой. Тим, конечно, тоже хотел этого, но мужественно молчал. Когда я обняла его, поцеловала в щеку, он прошипел:
— Очень хочу, чтобы ты поскорее выздоровела и вернулась домой. Я очень скучаю, мам.
Скупые острые слова прозвучали для меня как крик о помощи. Сыну тяжело было находиться сейчас с отцом. Мне кажется, он испытывал какую-то лютую горечь от того, что все так сложилось и как старшему ребёнку, как первому ребёнку, ему была свойственна ответственность, о которой так громко говорила свекровь.
Маленький, заботливый мой сын в свои тринадцать брал ответственность на себя, брал ответственность за семью на свои хрупкие плечи, и этот контраст…
Он вымораживал.
Я сильнее прижал Тима к себе и пообещала:
— Я скоро, на днях, а вообще хотелось бы завтра.
— Ты, главное, только выздоровей, — шепнул Тим и чмокнул меня в щеку. — Лид, ну прекрати, давай не будем ныть, — тяжело сказал он, перехватывая сестрёнку за руку. Лида обняла меня за ногу, и я присела на корточки. Дочка повисла у меня на шее и захныкала в волосы.
— Мам, давай быстрее. Я так боюсь за тебя.
Свекровь мне ничего не сказала уходя, просто демонстративно посмотрела на контейнер с пловом и супом, и я также демонстративно кивнула, выбирая формат общения холодной войны. Хотя я не понимала, за что воевать, у нас не было друг к другу претензий.
В девять вечера в дверь палаты тихо постучали. Валера зашёл и, неуклюже потоптавшись на месте, вздохнул.
— Я тебе кексы привёз из кондитерской.
В его руках была картонная коробка с золотистыми буквами. Я только кивнула и отвела глаза.
— А ещё, Карин, ты знаешь, я… Я, наверное, идиот, что так разговаривал с тобой, но несмотря на всю мою глупость, всю мою жестокость, я не могу представить своей жизни без тебя, без наших детей.
Я обняла себя руками, стараясь не вслушиваться в его слова, и в этот момент Валера поставил коробку с кексами на столик, а сам шагнул ко мне, присел на корточки возле койки и вытащил из заднего кармана плоскую небольшую коробку размером со смартфон.
И открыл её.
Там я увидела нечто очень неправильное для мужчины.
— Помнишь, ты плакала, что пинетки, которые вязала моя мама, одна куда-то делась и так и не нашлась. Это первые пинетки Тима, когда он… мы только его забрали с роддома. Вот она не нашлась. Ну я подумал то, что вторую я тогда могу забрать. А вот это, помнишь, в мае у Лиды выпал первый зубик. Я, конечно, монетку ей положил под подушку, типа такая бородатая зубная фея, а зуб упёр. А потом, помнишь, на третью годовщину я тебе подарил подвеску жемчужную, но через пару лет у неё сломался карабин, который держал жемчуг на цепочке, и ты очень переживала, что все сломалось, все испортилось. Я тогда пообещал, что обязательно найду способ починить, но тогда тоже забрал у тебя эту подвеску. Так и не починил.
В коробке лежали какие-то маленькие записки. Потом я увидела, что там была крохотная бирка с роддома Тима. Магнитик, который я в какой-то мастерской делала для дома, он был косой, кривой, как на кляксу похожий, но я была беременна Лидой и пыталась разнообразить свой досуг.
Я подняла глаза на мужа, он все это хранил.
У него была своя коробка памяти.
— Так зачем ты тогда, Валер, зачем ты вот это все променял?
Глава 36
Валера облизал потрескавшиеся губы и поднял на меня глаза, в которых на уровне зрачков качалось отчаяние.
— Мне просто показалось, что спасать нечего.
Я действительно не хотела плакать, но эти слова так больно ударили в центр сердца, раскраивая его на куски, что я не смогла сдержаться.
Нечего спасать ему было. А дети, а пятнадцать лет, а наша совместная старость? Да, конечно, это ничто, это беречь не нужно.
— Я просто думал, что с каждым годом будет становиться все хуже и хуже, и, соответственно, беречь уже бессмысленно, что давно сломано. Ты не относилась ко мне, как к мужчине. Ты относилась ко мне, как к отцу своих детей. Ты безумно меня уважала, ценила. Твоя забота, плескалась через край. Но с каждым днём мне становилось от этого все более некомфортно. Знаешь, такое раздражение какое-то из-за того, что я давал тебе какие-то сигналы, намёки, а ты не понимала. И своим непониманием разжигала сомнения у меня в голове. Я сомневался в самом себе, в том, насколько я привлекателен, мужественен, успешен. Карин, я на самом деле просто задрался выпрашивать свой секс. И в какой-то момент мне показалось, что чем жить так, то лучше, возможно, вообще стоит закрыть эту тему именно для нас с тобой. Мне показалось правильным не заострять на этом внимание именно с тобой. Наверное, все-таки любовь и постель — это не тождественные понятия.
Валера тяжело вздохнул, и его ладони легли на мои колени.
Я вздрогнула, как будто бы от удара электрического тока. Мне показалось, что это неправильно. Так не должно быть, и Валера переступал какую-то мною возведённую стену своими прикосновениями.
— Но поскольку эти понятия не тождественные, я решил, что будет какая-то жизнь со стороны, и будет у меня семья крепкая, надёжная. Но я не понимал, что если ты все узнаешь, то мои доводы, мои мысли на этот счёт просто окажутся нелепыми, потому что, когда ты говорила со мной, когда ты эмоционально реагировала на меня, я ощущал эту энергию, женственную, манящую, и меня это ещё сильнее сводило с ума, но до того момента, до того, пока все не вскрылось, я считал, что я делал лучше. Ну, Богом тебе клянусь, Карин, я не спал ни с кем.
Я только сглотнула и шмыгнула носом, постаралась унять колотящееся сердце, которое, несмотря на то, что его раскроили на куски, оно все равно продолжало биться. Почему-то было ощущение какой-то неправильной и истощающей меня ситуации. Он променял семью, он променял все на какое-то эфемерное понятие желания. И он даже не постарался спросить у меня, узнать — как я вижу со своей стороны наш брак.
Для меня любовь и постель были неразделимы. Я не понимала, как можно любя, желать другого человека.
— Любимых не предают, Валера, — сказала я с запинкой.
— Карин, да не было никакого предательства. Не спал я с ней.
— Если бы ты с ней не спал, она бы не возомнила себя черт пойми кем, она бы не приехала. Она бы не познакомилась со мной. И уж тем более она бы не посчитала возможным влетать в зад моей машины, когда у меня там сидели дети. Откуда у неё была эта святая уверенность в том, что ей за это ничего не будет?
— Она просто тупая.
— Ну, Валер, давай будем откровенны, — я склонила голову к плечу. — Ей ведь действительно за это ничего не будет.
Лицо мужа накрыла тень, он поджал губы.
— А вот об этом тебе думать не надо, — холодно заметил он, снова одевая свою любимую маску властного босса. Ненавидела, когда он так делал, ненавидела, когда он себя так вёл со мной.
— Валер, ты сейчас не в том положении, чтобы что-то мне советовать и как-то выкручивать ситуацию в свою пользу. Я считаю, что у вас все было, раз она имела наглость поступить так. Она не посмотрела ни на твоих детей, ни на то, что у тебя жена беременная. Ты же к ней поехал. Тогда ты же поехал проверять беременна она или нет…