Анна Гринь – Развод. Будущий бывший муж (страница 15)
— Папа, пап, — прокричала Лида. Она не понимала, что происходило. У неё уезжал папа, ей было больно и страшно. Она хотела, чтобы он взял её на руки.
Валера с силой швырнул вещи в багажник и развернулся к детской площадке, сделал несколько шагов, и в этот момент Тим оскалился. Валера склонил голову к плечу и насмешливо бросил:
— Спокойно, чемпион, ты же не думаешь, что серьёзно можешь что-то мне сделать?
— Думаю, — проронил сын, причём он сказал это таким тоном, которым обычно разговаривал супруг. Холодно, цинично, бесчувственно.
Я обошла заборчик и приобняла Тима за плечи. Он нервно дёрнулся, стараясь сбросить мои руки, и в этот момент Валера наклонился к Лиде и поднял её. Она обняла его, уткнулась носом в шею, и Валера сделал несколько шагов к машине.
— Мама, вдруг он её заберёт? — холодно заметил Тим. Я закусила губу от отчаяния и прошептала.
— Но он имеет на это право. Она его дочь. И если, может быть, ты хочешь…
— Я не хочу, — огрызнулся Тим, но я выдохнула и продолжила:
— Если ты, либо Лида, захотите побыть с папой, это будет абсолютно нормально.
— Я не буду с ним никогда, — прорычал Тимофей и, дёрнувшись от меня, зашагал в сторону выхода с детской площадки, он засунул руки в карманы джинс и сгорбился весь. Я понимала, что далеко сын не уйдёт.
Я вздохнула и села на скамейку спиной к Валере и Лидии.
Краем уха я слышала…
— Нет, родная, все хорошо. Я тебя люблю сильнее жизни, солнце моё, да, и как только я решу как буду жить, как только у меня появится ещё один дом, ты ко мне приедешь, но сейчас я просто в гостиницу поеду.
— Пап, я буду так скучать сильно, папочка, — всхлипнула Лида. Я поняла, что в семье она — единственная, хотя я врала, она была не единственная, кому будет больно от ухода Валеры.
Тиму тоже больно. Просто он закрывался вот этой своеобразной коркой из циничности и хладнокровия, но ему было ещё больнее, чем ей.
— Нет, нет, родная, не плачь. Ну что ты, как маленькая, ты же у меня уже большая девочка. У тебя такие красивые туфли, а красивые туфли носят большие девочки. Понимаешь?
— Я не хочу. Я просто не хочу, чтобы ты уезжал…
— Лида, родная моя. Ну, я же не перестану тебя любить. Просто нам надо купить ещё одну квартиру, поэтому мне надо уехать. Я должен выбрать ещё одну большую квартиру. Понимаешь?
Он не говорил ей о том, что уходит. Он нашёл хороший предлог своему отсутствию.
— Ну зачем? Нам и здесь хорошо, у нас дом есть.
— Ну, дом — это хорошо, но эта квартира слишком маленькая. Нам теперь надо квартиру намного больше.
— Ну зачем, зачем?
— Лида, солнце моё, — я нервно обернулась, через плечо посмотреть, что там делал Валера. Он проводил пальцами по щекам дочери и заправлял за уши выбившиеся волосы из косички. — Солнце моё, я же люблю тебя сильнее жизни, и маму я люблю сильнее жизни, а Тим так вообще навсегда в моей душе. Ну неужели ты думаешь, что я могу вас как-то бросить?
— Да, я так думаю, — всхлипнула Лида и звонко заплакала. Валера прижал её к себе, положил её голову себе на плечо и покачал.
— Тише, моя родная, не плачь. Я буду тебе присылать фотки квартир, которые мне понравятся, а перед тем, как купить, я приеду за тобой, и мы их вместе будем выбирать, хорошо?
— А это долго?
— Я не думаю, Лидочка. Мне кажется, мы справимся очень быстро.
Я прикусила губы и, не выдержав, встала со скамейки, развернулась и подошла к Валере с Лидой.
— Пап, я тебя так сильно люблю, — сказала, выдохнув, Лида, когда я протянула к ней руки, а Валера, глядя мне в глаза, прошептал:
— Я вас все равно сильнее.
Дочка хныкала и цеплялась мне за шею, когда Валера отдал её мне на руки. От её слез мокрым было все плечо. Она качала головой и кусала губы, хныкала.
А я смотрела, как исчезает за тонированным стеклом лицо мужчины, которого я пятнадцать лет любила так сильно, как любят только бога…
Глава 20
С момента, как Валера съехал от нас, прошло три дня.
Три тяжёлых долгих дня в какой-то тихой агонии, слез Лиды, злых рыков Тима и моей непрекращающейся борьбы с самой собой. Мне хотелось, чтобы все, что произошло, оказалось сказкой, либо вымыслом глупого писателя.
Но это оказывалось правдой.
Я слышала, как Валера звонил Лиде, и они по видеосвязи что-то долго обсуждали. Он фырчал недовольно:
— Лида, ну поставь телефон нормально, Лида, я вижу только твой подбородок. Я хочу на тебя на всю посмотреть. Лида, не тряси ты мобильником.
Тим ушёл в глухую оборону и не отвечал на его звонки, а мне он просто не звонил.
Либо считал, что я должна сделать это сама, либо просто пытался проучить меня, показать всю ничтожность моего поступка.
В обед пятницы, когда я забрала детей с кружков, мы решили съездить на дачу на выходные, чтобы хоть как-то разгрузиться и сменить место.
У меня была на половину второго записана клиентка, которой я шила кружевной пеньюар на свадебную фотосессию, поэтому нам пришлось задержаться, но пока я была занята заказом, Тим взял на себя ответственность закупить все продукты в онлайн магазине и собрать свои вещи и Лиды.
Нина, моя клиентка, стояла перед зеркалом в моём рабочем кабинете и смотрела как я, сидя на корточках, на живую нитку примётывала нижний край кружева.
— Тебе не кажется, что это слишком откровенно? — спросила она, ещё раз поправив лиф пеньюара. Я подняла глаза и покачала головой. Это не было откровенно. Это было красиво. Тонкая вуаль, которая закрывала грудь, а поверх — кружево. Это было вкусно. Это было эстетично. Это было очень дорого. — Карин, ты какая-то молчаливая. Мне кажется, у тебя что-то случилось.
Мы были знакомы с Ниной очень давно. Она была одной из тех клиенток, которые со мной пережили два декрета, мои переезды, и даже, в самом начале, косые работы.
— Все хорошо, — сказала я, опуская глаза, потому что ничего хорошего не было. В понедельник утром я должна была появиться у своего гинеколога и дать ответ по поводу беременности, но на всякий случай я была записана на прерывание.
Я понимала, что я не должна этого делать с точки зрения морали, но у меня не было никакого выбора. Я не смогу поднять трех детей, и пока беременность на очень раннем сроке, у меня ещё была возможность как-то передумать, принять здравое, взрослое решение. И будь на моём месте мать, она бы точно так поступила. Хотя на моём месте мать даже не стала бы разводиться, она бы закрыла глаза на такой поступок своего супруга.
— Все хорошо? — с подозрением уточнила Нина и развернулась ко мне.
Я застыла с иголкой.
В глазах жгло.
А пальцы подрагивали.
— Да, — тихо сказала я, ощущая пустоту в душе от самого факта, что мне приходилось идти на такой шаг, мне приходилось лишать себя ребёнка. Меня триггерило жутко, я помнила палату отказничков в роддоме, никого туда не пускали. Только там была прозрачная вставка на двери, и когда я ходила смотреть Тима в перерывах между тем, как мне его приносили, я заглянула один раз, случайно, туда.
Дети были все в типовых распашонках, на жёстких пеленках. И тогда я не понимала, как можно избавиться от собственного ребёнка.
Сейчас я, та, казалась себе жуткой ханжой, потому что наступил момент, когда я должна была поступить точно так же, да за данностью времени немного раньше, но я ничем не отличалась от тех, кто оставлял своих детей в роддоме.
— Карин, мне кажется ты врёшь, ты подавлена, — Нина потянула на себя подол пеньюара, вырывая у меня его из рук и оставляя иголку болтаться на ткани.
— Не шевелись, ты мне мешаешь работать…
Но Нина не послушалась.
Она обернулась вокруг и села на корточки прямо напротив меня.
— Карин, ты плачешь, — сказала она тихим голосом. Я только тогда поняла, что у меня по щекам текли слезы. Я нервно вздохнула и прижала пальцы к глазам, ощутила солёную влагу на щеках.
— Прости, я просто…
Нина потянулась ко мне и обняла за плечи.
Я переживала такой ад, и в этом аду я была полностью одна. У меня не было нормальных подруг. Меня не поддержала бы мать. Так получилось, что единственный человек, который мог видеть мои слезы, это был Валера. Но на этот раз я оказалась совсем одна.
— Не извиняйся, все хорошо, Карин, — гладила меня по спине Нина. — Все хорошо, не расстраивайся, пожалуйста. Что у тебя случилось? Скажи, что произошло? Вдруг я смогу тебе помочь.
Я мотала головой, понимая, что Нина уж точно мне в этом деле никак не сможет помочь.